Она шла, не замечая, как ее правая рука, опущенная вдоль тела, живет своей собственной жизнью. Пальцы, привыкшие к точности и экспрессии, непроизвольно двигались в такт ее шагам. Она была уверена, что уходит с берега, не оставив на нем ничего своего, сохранив девственную чистоту этого утра. Она не чувствовала, как кончики ее пальцев, случайно задевая поверхность высокого песчаного наноса, мимо которого она проходила, оставляли на нем глубокие, уверенные борозды. Это не было осознанным действием, это был крик подсознания, прорвавшийся сквозь плотину запретов. Лея скрылась за деревьями, ее фигура в огромном свитере растворилась в тенях леса, и она так и не узнала, что там, на песке, за ее спиной, остался четкий, почти живой контур человеческого глаза, устремленного на фьорд. Глаза, который видел все, даже когда его обладательница предпочитала ослепнуть.
Ветер усилился, подхватывая сухие иголки сосен и бросая их на песок, но рисунок держался. Он был вырезан в этой земле с такой силой, которую Лея в себе отрицала. Это был первый след ее возвращения, первая трещина в ее броне из творческого отказа. И хотя она верила, что достигла хрупкой изоляции, мир Винтерхавна уже принял ее жертву и начал свою собственную игру. Фьорд продолжал шуметь, туман окончательно ушел, открывая величественную панораму гор, а на берегу, среди мусора и пены, остался свидетель ее поражения — глаз, который не умел не смотреть. Лея вошла в дом, плотно закрыла за собой дверь и задернула шторы, погружая себя в искусственные сумерки, не подозревая, что ее побег закончился в ту самую секунду, когда она коснулась песка. Ее дар, который она считала проклятием, начал прорастать сквозь ее отрицание, как трава прорастает сквозь асфальт — медленно, неумолимо и болезненно.
Внутри хижины пахло старым деревом и недавним дождем. Лея прислонилась спиной к двери, чувствуя, как холод фьорда постепенно отступает, сменяясь тяжелым, ватным теплом помещения. Она закрыла глаза, но даже в темноте перед ней стоял тот самый кадр: коряга, диагональ, свет. Ее мозг отказывался капитулировать. Она начала в уме подбирать пигменты для этого пейзажа: ультрамарин, смешанный с сажей для глубины воды, титановые белила с каплей охры для пены. Она вздрогнула и открыла глаза, резко встряхнув головой, словно пытаясь вытрясти из нее эти мысли. На столе лежал пустой блокнот — она купила его в местной лавке в первый же день, но так и не открыла. Его девственно чистые страницы казались ей насмешкой, немым упреком. Она подошла к столу и провела рукой по обложке. Кожа была холодной и гладкой. Лея быстро отдернула руку, словно обжегшись. Нет. Не сегодня. Не сейчас.
Она прошла к небольшому кухонному уголку и начала механически заваривать кофе. Движения были заученными, лишенными грации, которую она проявляла, когда работала над эскизами. Сейчас она была просто женщиной, пытающейся пережить еще один день в добровольном изгнании. Но даже в шуме закипающей воды ей слышался ритм, а в разводах кофейной гущи на дне чашки она видела очертания туманных гор. Мир преследовал ее своей визуальностью, своей невыносимой красотой, требуя, чтобы она снова стала его проводником. Лея села у окна, не раздвигая штор, глядя в узкую щель на полоску света. Она чувствовала себя предательницей — и по отношению к своему таланту, и по отношению к той жизни, которую она пыталась построить здесь. Но в этой борьбе не могло быть победителя. Либо она вернется в Осло и окончательно потеряет себя, став инструментом Маркуса, либо она останется здесь и медленно угаснет, задушив в себе то единственное, что делало ее живой.
Винтерхавн был местом для тех, кто хотел исчезнуть, но Лея начинала понимать, что от самой себя исчезнуть невозможно. Фьорд, горы, туман — все это было лишь декорациями для ее внутренней драмы. Она могла удалять сообщения, блокировать номера и выбрасывать карандаши, но она не могла перестать быть художником. Это было ее проклятие и ее единственное спасение. И тот глаз на песке, который она оставила, сам того не зная, был первым словом в длинном и болезненном диалоге, который ей только предстояло начать. Она сделала глоток горького кофе, чувствуя, как тепло разливается по телу, но внутри нее по-прежнему царил холод. Холод фьорда, холод одиночества и холод осознания того, что ее битва с самой собой только начинается. И в этой битве ставки были выше, чем просто карьера или успех. Речь шла о выживании ее души.