С этими словами она взяла в руку цветок нарцисса, белевший в вазе у ног статуи.
— Мне бы, например, хотелось знать, как образовался этот прелестный венчик и какая невидимая кисть так мило его раскрасила?
Подав Клементу цветок, чтобы он ответил на ее вопрос, она устремила на молодого человека прямой и честно вопрошающий взгляд. Забыв под взглядом этих живых, сверкающих глаз, кто она и то, что, может быть, на этой самой скамеечке эта девушка обдумывала, как легче устранить со своего пути Леокада, он принялся излагать все, что знал о росте и развитии цветов и о том, каким законам и влияниям они подчиняются.
Она слушала с напряженным вниманием, как дитя, которому мать рассказывает первую в его жизни сказку. Он видел, что у нее наготове еще множество вопросов, но она не решается перебивать его, опасаясь, как бы он не упустил чего-нибудь или вовсе не прервал свой рассказ, опасаясь наскучить ему своей неосведомленностью, которую она непременно выказала бы, если бы стала спрашивать. Клемент говорил недолго, но, взволнованный смирением, с которым она искала знаний и принимала их, а также собственным изложением предмета, начавшего занимать его самого, он присел рядом с ней на скамеечку, чтобы лучше показать на самом цветке все, о чем он только что говорил.
Уютно было в этот праздничный день в гроте, пронизанном золотыми лучами весеннего солнца! Из замшелых камней, рассыпая алмазные брызги, бежал ручеек с песнью, подобной той, что поет исполненное святого покоя сердце; матерь божия, в сени благоухающих растений, простирала над ними свои руки, будто благословляя весь мир, а снаружи, в саду, так сладко щебетали крохотные пташки, отыскивая среди темно-красных, налившихся соком почек безопасный приют любви, что Клемент, поддавшийся против своей воли тихой поэзии этого святого уголка, а вместе с тем выражению благодарности на прелестном личике сидевшей рядом с ним девушки, сам сделался поэтом. Его лекция о цветах и скромном, благоуханном их прозябании мало-помалу превратилась во вдохновенный дифирамб природе и ее бесконечной красоте.
Внезапно на них упала чья-то тень, поэма прервалась, вдохновение угасло. Учитель и ученица с одинаковым неудовольствием повернули головы навстречу нежданному нарушителю их беседы.
Вошла пани Неповольная; Клемент привстал и холодно поклонился ей. Она сказала, что сегодня позднее обычного поднялась после своего послеобеденного отдыха и, узнав от ключницы о приходе дорогого гостя, сразу пришла с ним поздороваться. По ее приказанию был сейчас же накрыт в гроте стол, и Клементу пришлось разделить с ними великолепный полдник. Разумеется, ему стало не по себе, когда он сел как гость за один стол с нею, он даже подумал, что такое испытание чересчур жестоко для его чувств, но для чего же тогда он явился в этот дом? В состоянии ли он выполнить возложенную на себя задачу и довести до конца то, что задумал, если не сделается постоянным посетителем этого дома? И Клемент настолько овладел своими чувствами, что с лестным для пани Неповольной вниманием слушал ее продолжительный рассказ о возложении венца на чудотворный образ девы Марии — церемонии, некогда совершенной на Святой горе близ Пржибрама, куда пришли как паломники богатые пражские горожанки, а также многие знатные дамы, причем все они были в таких великолепных туалетах, что восхищенная молва об этом долго кружила по всей стране. Они жертвовали разнообразнейшие предметы, и все только из чистого серебра и золота. И будто бы покойная мать самой хозяйки, страдавшая в ту пору глазами, подарила для образа девы Марии большой рубин и — подумайте! — вскоре совершенно исцелилась.
— Скажите, вы цените женский ум наравне с женской перчаткой? — спросила Ксавера, провожая Клемента. Ее враг сумел занять ее в тысячу раз лучше, чем все поклонники, вместе взятые.
Он вынужден был признаться, что недопонял, что она говорит загадками.
— Вы пришли сюда из-за моей перчатки, но не могли бы вы еще раз, а может быть, и не только один, сделать над собой некоторое усилие, чтобы немного просветить мой ум? Вы и вообразить себе не можете, как было плохо у меня на душе перед вашим приходом. Ничто меня не радовало, даже предстоящий вскоре праздник коронации. Не знала я, чего мне не хватает, почему так пусто на душе, а теперь поняла — все дело в том, что в голове у меня подлинная пустыня. Не беспокойтесь, я не навлеку на вас этой просьбой гнев бабушки, не скажу ей ничего. А от отца Иннокентия я уже на целый год вперед получила отпущение всех повседневных грехов, к которым относится также и умышленное умолчание о чем-либо, но только в тех случаях, когда это не наносит никому вреда. Ваши уроки будут для меня очень полезны… Но, верно, я слишком много от вас требую? — спохватилась она, увидев, что он не спешит с обещаниями, и, задетая, вспыхнула от уязвленной гордости. Клемент с удивлением смотрел на нее. Теперь она сердилась не на шутку. С каким восторгом откликнулся бы любой на ее желание! Как старался бы угодить ей! Да, да, Клемент и в самом деле ее враг, и всегда был им, недаром ему удалось повлиять на Леокада и тот вернул ей единственную вещь, оставшуюся у него на память о ней! Вот бы послушать, как он оболгал ее перед ним — и все лишь для того, чтобы испытать удовлетворение, возвращая ей перчатку, доказательство, что сердце брата для нее закрыто. В эту минуту она всем святым поклялась, что он не будет ее врагом.