Совет Общества сынов действия, соображаясь с требованиями момента, возложил на каждого своего члена обязанность завербовать еще одного участника, за чью самоотверженность, честность и безукоризненное поведение рекомендатель мог бы поручиться не только своей честью, но и самой жизнью. Общество росло с каждым днем. На днях в подвалах летнего павильона, которые были так обширны, что, например, те из них, где размещалась тайная типография, уходили в самую глубину парка, состоялось общее собрание. Все присутствующие были ознакомлены с Обращением Законодательного, собрания революционной Франции. Французы, встревоженные вестями о том, какую огромную силу готовятся бросить против них соседние государства, просили всех своих единомышленников, а следовательно, и сынов действия в Чехии, чтобы они, не ожидая обещанной помощи, своими силами оказали вооруженное сопротивление правительствам. Доказывалось, что для этого наступил благоприятный момент, ибо, если не принимать в расчет небольшие, скупо разбросанные по всей территории гарнизоны, в результате рекомендуемых действий все государства останутся без армий, а это будет иметь огромное значение для общих интересов, так как вести о том, что происходит дома, неизбежно вызовут смятение в войсках, нежелание продолжать военные действия и, возможно, восстание в стягиваемых к границам частях, предназначенных для похода на Париж и захвата столицы.
Клемент первый голосовал за поддержку Обращения и произнес пылкую речь о том, как тяжко сознавать, что чешский народ, наконец-то вступивший в борьбу за свободу духа и гражданское равноправие, вынужден ждать, пока другие помогут ему утвердиться,, в своей суверенности! Как было не принять Обращение всем остальным участникам собрания, если Клемент его одобрил! Ведь товарищи охотно позволяли ему думать и решать за всех, а сами забавлялись тем временем атмосферой тайны, которой была окутана деятельность Общества, романтическим пафосом дела, подысканием себе новых имен в честь выдающихся героев прошлого. Быть заговорщиком так увлекательно! Каждый сколько-нибудь образованный молодой человек, проявивший хоть немного интереса к общественной жизни, считал для себя почти обязательным числиться в каком-нибудь кружке, ораторствовать против заведенного порядка и предлагать лучший, крадучись выходить ночью из дома закутанным с головы до ног в широкий плащ, спешить с лихорадочно бьющимся сердцем на условленное место, играть там страшными клятвами и кинжалами, на которых выгравированы эти клятвы, приводить в отчаяние знакомую барышню намеками на скорую свою гибель или загадочное исчезновение, наслаждаться ее слезами и обещаниями верности до гроба и наконец великодушно успокаивать ее надеждой на счастливую встречу в надзвездных мирах.
Клементу не терпелось отплатить равной хитростью опекунам Ксаверы, и он составил для нее такой план занятий, чтобы как можно быстрее продвигаться вперед к намеченной им цели. Прежде чем идти к своей ученице, он нередко больше часа размышлял о предмете их очередного занятия: ведь Ксавера была уверена, что он знает все на свете, и, не слушая никаких резонов, спрашивала у него обо всем, что ей только приходило в голову. Подобная осторожность с его стороны отнюдь не была излишней, — более того, она была в высшей степени необходимой. Ксавера, разумеется, уверяла его, что она ничего не рассказывает об их занятиях ни бабушке, ни духовнику, которым не нравится, что она забивает себе голову такими сложными вещами; тем не менее Клемент не верил ей, сомневаясь, не стремится ли она усыпить его бдительность, вызвать на необдуманные и ответственные высказывания, которые можно потом обратить против него самого. Поэтому он весьма искусно придавал всему, о чем только не говорил с Ксаверой, такой поворот и выбирал для своих объяснений такие точные и вместе с тем общеупотребительные, понятные выражения, что бабке решительно не к чему было придраться, чтобы протестовать против их времяпрепровождения, хотя она продолжала считать, что женщинам науки не нужны.
С не меньшим вниманием следил Клемент и за тем, как бы не коснуться неосторожно некоторых глубоко укоренившихся у его ученицы предрассудков или понятий, с которыми она прочно сжилась и которые стали частью ее натуры. Однако, к своему крайнему удивлению, скоро был вынужден признать, что душевное воспитание Ксаверы совершенно запущено, и нет ни одного религиозного принципа, который настолько бы укоренился в ней, чтобы его нельзя было поколебать, а с течением времени и вовсе вырвать. От нее никогда не требовали ничего другого, кроме слепой веры, никто не потрудился объяснить ей, что есть вера, и если не принимать во внимание свойственных ей ребяческих суеверий и некоторого страха перед тем богом, коего она, горделиво называвшая себя ученицей Христа, отнюдь не воспринимала как высшее проявление добра, любви и правды, а поклонялась ему скорее как господу, богу библейских патриархов Авраама и Моисея — богу неумолимо суровому, карающему за грехи до последнего колена, — она выучилась от бабушки дрожать перед ним и ему же противиться, взывать к нему и перетолковывать его слова в выгодном для себя смысле, — если не принимать во внимание всего этого, то можно сказать, что он видел перед собой законченный тип атеистки без сознательных убеждений и правил, без какого-либо понятия о нравственной ответственности и высоком долге послушания по отношению к своим опекунам, не знающей и не признающей ничего выше личных выгод и страстей.