Увидев ее духовную нищету, Клемент содрогнулся. Нет, не лгала она, жалуясь на мучительную пустоту в своей душе, называя свой ум пустыней. Порой она ощущала, как несчастлива в своем счастье и бедна при всем своем богатстве, а это означало, что душа ее не очерствела, не погибла вовсе. Мысль эта вновь и вновь оживляла покидавшую было Клемента надежду, он верил, что труд его не пропадет даром, и прогонял опасения по поводу напрасной траты своего времени.
Ксавера была благодарной ученицей. Правда, желание учиться, стать образованной вытекало из суетных ее интересов, тем не менее оно было искренним. Чего только Клемент ей не рассказывал, о чем не говорил, — все было для нее внове и казалось важным, занимательным. С радостным удивлением внимала она его рассказу о тех, в сущности, простых средствах, с помощью которых господь хранит и украшает созданный им мир, — ей всегда страстно хотелось узнать это, а теперь, с помощью Клемента, она легко добралась до некоторых истин. Она узнала о гражданских войнах в Древнем Риме, о прекрасных собой, но легкомысленных богинях древних греков, с которыми близко подружилась, ощущая с ними некое душевное родство. Слушала она внимательно, в выражении чувств была непосредственна, как дитя, ее сообразительность, и память вызывали удивление, способности оказались блестящими. Вместе с тем ее отличали упорство и вдумчивость, она старалась вникнуть в каждую мелочь, не боясь никакого напряжения умственных сил, и не знала покоя прежде чем не узнавала во всех подробностях то, что ее особенно интересовало.
Мог ли Клемент покинуть ее на произвол судьбы, хоть он сознавал, как нерасчетливо тратит дорогое время, пытаясь обратить в истинную веру всего лишь одну-единственную женщину!
Душа молодой девушки уподоблялась, по его мнению, лесной чаще, окруженной кольцом непроходимых болот, и когда кто-либо, привлеченный ярко пестреющим на их поверхности ковром из цветов и трав, неосторожно ступал на него, то, едва сделав первый шаг, начинал тонуть, и чем больше сопротивлялся, тем глубже погружался в мрачную глубину, в эту с умышленным коварством поставленную для него западню. Кому же посчастливилось миновать опасный рубеж, кто не пал жертвой ее лицемерного искусства, фальши, развившейся в ней под влиянием принуждавших ее к этому воспитателей, кому в конце концов удалось, как ему, проникнуть в самую глубину ее души, тот оказывался в лесной чаще, исполненной, хоть и дикой, зато оригинальной, подлинной красоты, ожидавшей только руки садовника, чтобы, обрезав кое-где сухие ветки, выкорчевав пораженные болезнью деревья и сняв лишайник со здоровых стволов, он открыл доступ солнцу и воздуху, дабы все это изобилие благоуханных, прелестных, жадно рвущихся к свету бутонов и почек раскрылось и расцвело. Духовная жизнь Ксаверы оставалась до сих пор в полном небрежении; ее способности, ее силы дремали, не развиваясь; она даже не ведала, есть ли у нее сердце, хоть любовные дела были до сих пор ее единственным занятием. По всей видимости, она даже не сознавала, что живет, ибо ничто святое и дорогое не связывало ее с миром живых. Не была она никому ни дочерью, ни сестрой, ни подругой, ни возлюбленной, все это заменили богатством и роскошью, чтобы она охмелела от них, — подобное случилось, когда европейцы привезли аборигенам Америки спирт, чтобы напившись допьяна, те забыли, кто украл у них родину, чистоту нравов и свободу. Она и сейчас была не чем иным, как несчастной сироткой, испытывавшей нужду в ласке, в сердце, которое согрело бы ее, она была одной из тех рабынь, что ходят в шелках и нежатся на шелковых подушках, а к их числу принадлежала и его покойная мать, пролившая столько слез над участью несчастных, поручившая ему стать их защитником. Мог ли он не сострадать этой девушке и, забыв о прежнем своем презрении к ней, не удивляться, как она все-таки сумела сохранить в своей душе и благородство, и невинность, не допустившие ее полного падения.