Она долго всхлипывала, сопротивляясь желанию высказать ему все-все, и наконец призналась:
— Не могла я больше сидеть у тех глупых людей и больше никогда к ним не пойду, пусть бабушка хоть казнит меня. Я теперь уже не могу быть прежней, какой была до знакомства с вами.
Мог ли не радоваться Клемент подобной перемене, которую и сама она теперь осознала? В первый раз за все время он взял ее руку и прижал к губам. Ксавера не отнимала ее…
Бледная от умиления, исполненная сладостного, никогда еще не испытанного, неожиданно нахлынувшего чувства, которое — она это видела — с трепетом ее руки передалось и Клементу, она глядела на него. Да, он был здесь, перед нею, — тот самый мужчина, которого Клемент намеревался поставить на ее пути, чтобы заинтересовать и увлечь ее, как сама она поступала со своими поклонниками. И ему тоже было ясно: не надо никого искать!
Солнце понемногу уходило за Петржин, золотя макушки вековых деревьев; небо запылало, побледнело, померкло, и звезды одна за другой замерцали над зубчатым фронтоном старинного дома. В мягких вечерних сумерках фигура Ксаверы растворялась, таяла, и Клементу казалось, что девушка сбрасывает с себя оболочку своей телесной красоты, коей она всегда гордилась, что под этими святыми звездами он остался наедине с ее душой, им воскрешенной, облагороженной, принадлежащей отныне ему одному…
Ему? Клемент отпустил ее руку, которую до сей поры молча держал в своей руке. Разве он на что-нибудь притязает? Разве он стремился развить ее ум не для святых целей человечества, а ее чувства не для Леокада?
Он вскочил и, быстро простившись, бежал в таком смятении, что сбился с пути и, вместо того чтобы выйти к Карлову мосту, очутился на пустынное берегу Влтавы. Там он упал на поваленное дерево. Теперь-то он на себе познал горькую правду своих слов: никакой Брут еще не помыслил о том, чтобы заострить свой кинжал против людских страстей, этих заклятых врагов человечества, жестоких тиранов, изыскивающих все более и более коварные способы, дабы воспрепятствовать ему идти по пути прогресса, налагающих на него тяжкие цепи любви.
Гордясь превосходством своей натуры — я, мол, умею владеть чувствами и добиваться поставленной перед собой благородной цели, — он тяжко ранил своими резкостями душу бедного Леокада, когда тот признался, что любовь в его сердце расцветает с той же естественностью, как цветет незабудка на лугу или мерцает звезда на небе, и противиться чувству тщетно: ведь не может спорить куст с розой, которая расцвела на нем. Что же мог Клемент сказать себе теперь, когда и он ощутил могучее воздействие неумолимого закона природы, сообщающего ей вечную молодость, закона, коего в своей гордыне он намеревался избегнуть, находя его непригодным для себя, и, самодовольный, воображал, что ему это по силам? Искусно проникла в его сердце Ксавера, отыскав ту единственную лазейку, которую он считал недоступной, к тому же сам и указал ей путь! И вот именно ему суждено было влюбиться в Королеву колокольчиков, и не только влюбиться, но полюбить ее со всем жаром молодой любви, ей одной принести в жертву свое первое чувство!
В порыве глубокого отчаяния снова и снова бросал он в лицо равнодушной ночи роковой вопрос, который она не раз уже слышала на всех языках и наречиях мира: «О, боже, почему именно она, почему не другая?» И некое насмешливое эхо в нем самом отзывалось его собственным жестоким советом брату: «Да, но почему она, а не другая? Ведь у многих молодых девиц такие же алые уста и белые ручки, как у Неповольной. Если твой ограниченный ум не может возвыситься до понимания высоких задач нашего времени и нуждается в развлечениях, почему ты не изберешь для этого какую-нибудь другую красотку вместо нее?»
Ответа он не дождался… лишь речные волны то вздыхали, то всхлипывали у его ног, словно жалели его; а потом, повинуясь тому же неумолимому закону, которому ныне подчинился и он, устремлялись вдогонку за своими предшественницами, неустанно, все дальше и дальше…