Сколь же ничтожным, бессильным, смешным существом представлялся теперь Клементу человек! Сколь сомнительным блестящее будущее человеческого разума! Он жаждал стать господином, властелином мира, но не умел владеть даже самим собой, не мог ничего предугадать хотя бы на час вперед, все время ошибался, обманывался, и любая пресмыкающаяся тварь превосходила его определенностью своих инстинктов…
Еще вчера Клемент спрашивал Ксаверу, что с ней происходит, а теперь она сама задала ему этот тревожный вопрос, когда вечером он вошел в грот, где она читала, ожидая его.
— Я нездоров, — сказал он глухим голосом. — Мне надо на некоторое время уехать из Праги в наше имение.
Она смертельно побледнела, но он не поднял на нее глаз.
— Ваши занятия от этого не пострадают, — продолжал он как можно равнодушнее. — Я оставляю для вас немало интересных книг, пришлю вместо себя товарища, который будет вести занятия с вами не менее добросовестно, чем я, и подробно рассказывать обо всем, как вы это любите.
Он хотел, кончив шуткой, легко расстаться с ней, а, сообщив, что едет в деревню, на самом деле жить втайне от нее в Праге, пока не пройдет его безумие, но она протянула к нему руки в немом отчаянии и устремила на него взор, исполненный столь глубокого чувства, что не только шутка, но всякое другое слово замерло у него на устах и голова закружилась — от блаженства.
Он намеревался быстро уйти, но не сделал этого. Собрав все свои силы, он пригласил пани Неповольную полюбоваться вместе с ними собранием гравюр на темы священной истории, которое он на этот раз принес. За этим занятием у них прошел весь вечер.
После его ухода Ксавера упала на колени перед статуей святой девы. Когда-то на этом месте она терзалась страхом, что любовь к Леокаду лишит ее красоты и привлекательности, что чувство это унизит ее и она не сможет быть полезной слугам господним в утверждении царствия божия на земле. Теперь она смеялась над собой, строго судила себя, что могла когда-то хоть на один миг предположить, будто любит кого-то другого, а не самого благородного из всех — Клемента! Да, она понимала, что любит, и не стыдилась этого, напротив — ощущала себя внутренне, гораздо значительней, ей даже казалось, будто вокруг ее головы такой же нимб, как и у девы Марии, чья любовь подарила людям жизнь.
— О святая дева, дай мне венцы всех царств мира сего, — вскричала она страстно, — я брошу их на землю, чтобы он попрал их; дай мне все таящиеся в этой земле клады — их тоже брошу в пыль, чтобы он растоптал; только у него в руках тот венец, коего я жажду, только в его сердце тот клад, по коем я тоскую. Не нужна мне больше слава — ему одному хочу служить, пусть мучает меня, пусть унижает, я не обижусь, не стану жаловаться, только бы он любил меня! И пусть это счастье продолжится всего один год, пусть всего день, час!.. До самой смерти буду я помнить и благословлять этот час, и никто на свете, даже он сам, не отнимет у меня этого воспоминания!
В лесной чаще затаилась буря; может, она утихнет, убаюканная сладким сном любви, а ну как взмахнет своими крылами? Чем в сравнении с ней будут кроткие ветры наших тихих рощ? Промчится ураган, и корни вывернутых его неистовым дыханием дерев взметнутся навстречу огненным, мчащимся по небу тучам, а кроны, расщепленные молниями на тысячи частей, низвергнутся в бурные волны горных рек, дабы смыть с себя всякую память о поражении… Безумный вихрь несется, сокрушая все на своем пути, и нет цветка, который не был бы сломан, нет гнезда, оставшегося целым, нет листочка, что был бы зелен и свеж, — всюду лишь гибель и разрушение…
9
Ксавера не задумывалась о будущем; ни о том, какая ждет ее участь, ни о том, как посмотрят опекуны на ее любовь к Клементу, когда узнают истину об их отношениях: позволят ли они ей выйти замуж, следуя велению сердца, или будут настаивать, чтобы она и дальше продолжала осквернять свою молодость, втаптывать в грязь свое достоинство, оставаясь живым воплощением всяческой лжи и фальши. Ксавера жадно жила настоящим. Она чувствовала себя счастливой, если Клемент бывал у них каждый день, проводил с ней час-другой, если она могла глядеть ему в глаза, ощущать на себе его взгляд, слышать его ласковый голос.
Клемент тоже не думал о будущем. Зажмурив глаза, он плыл по течению увлекавшего его потока, в бурные воды коего он попал, самоуверенно предполагая, что принадлежит к кругу тех избранников судьбы, которым позволено играть божественным огнем, не заботясь о том, что они тоже могут сгореть, объятые пламенем… Одно его страшило: что скажет Леокад, когда узнает, что брат его полюбил — и кого!.. Что подумает о нем? Клемент сгорал со стыда. Кто бы сказал, что наступит час, и он будет бояться людей, избегать чужих взглядов, страшиться людского суда?