Ксавера осталась стоять там, где они расстались. Боже, что она слышала! Эти злополучные врезавшиеся в ее память слова! Нечаянно они вырвались у него? А может быть, не случайно? Не он ли автор той прокламации, которая так и запечатлелась в ее мозгу, и он повторил их, движимый теми же чувствами, что и в ту минуту, когда они вылились у него из-под пера?
Ксавера точно окаменела от охватившего ее ужаса. Все кружилось у нее перед глазами в бешеном вихре: деревья, клумбы, грот неслись куда-то в ужасном танце… Где же были ее ум, ее сообразительность? Где же были ум и проницательность отца Иннокентия, бабушки?
Он, и никто другой, был автором смелых воззваний к народу, он глава заговорщиков, он тот, кого так старательно и упорно разыскивают; он ведет всех за собой, являясь душой тайного сопротивления, готовится провозгласить новый общественный порядок, подняв на борьбу всю Прагу! Кто иной способен на это, как не Клемент? Несчастный Клемент, любимый Клемент — ее Клемент!
Еще немного, и она произнесла бы его имя вслух, оно вырвалось бы у нее с воплем невыразимого горя и страха; казалось, она задыхается от своего ужасного открытия, и чем решительнее отталкивает его от себя, тем вернее убеждается: да, это правда, — пока не осталось даже искры надежды, что это может быть ошибкой. Сама не желая того, Ксавера припомнила многие его слова и суждения, подобные только что услышанным, вспомнила, какой испытующий взгляд бросил он на нее, когда она раз заговорила с ним о деятельности тайных обществ в Праге, как уклончиво иногда отвечал он на совсем простые вопросы, удивляя ее тем, вспомнила, какое направление невольно принимали все их беседы, и тогда поняла, почему он так долго отворачивался от их дома, избегал ее, и в конце концов сам пришел к ней.
Нет сомнения, то он, Клемент, — глава заговора! Но важно не это — другое: как быть теперь?
Ксавера больше не думала, кто такой был он и кто она. Его вера — и ее вера, его дело — ее дело, прочее недостойно внимания. Тревога за него поглощала ее целиком, все казалось ей ничтожным, смешным в сравнении с необходимостью предупредить его об опасности, предостеречь, спасти.
Она благодарила бога за то, что бабушка мучила его целый вечер пустыми разговорами. По крайней мере Клемент упомянул о званом ужине сегодня вечером у его отца в честь офицеров выступавшего утром из Праги полка, а также о новом спектакле в театре, куда он пойдет, прежде чем присоединится к пирующим. По крайней мере известно, где его искать.
Как же быть? Написать ему?
Но письмо легко может попасть в чужие руки или дойдет до него, когда уже будет поздно. Если заметят, что писано наспех, это возбудит подозрения, если же ограничиться намеками, Клемент не поймет, в чем дело, откровенные же слова испугают его, и он может сгоряча решиться на опрометчивый шаг…
А что, если послать к нему ключницу, чтобы она передала, что нужно, из уст в уста?
Опять Ксаверу стали мучать сомнения: правду говорить нельзя, а любое иносказание могло внести опасную путаницу.
Оставался еще один путь, самый надежный, но вместе с тем и самый трудный — пойти самой.
Да, верно, она пойдет сама и скажет: он должен бежать. Его выслеживают враги, страшные враги, на сострадание которых трудно рассчитывать, и если даже она догадалась, кто он, всего по нескольким случайно вырвавшимся у него словам, всякому другому это может стать понятным по какой-нибудь случайности. Он должен бежать, если можно — немедленно… Да, она пойдет к нему и все скажет, по крайней мере еще раз увидится с ним.
Сердце рвалось у нее на части, страшная боль пронзала насквозь. К нему!.. К нему…
Она с трудом оторвалась от дерева, которое обнимала с такой силой, точно желала слиться с ним воедино, превратившись в его ветви и листву, чтобы не ощущать своего человеческого горя, не силиться овладеть собой; ноги у нее были словно ватные, тело налилось свинцом. Но решение: «к нему, к нему» вдохнуло в нее новую жизнь, у нее выросли крылья, сама душа ее окрылилась. Большое и трудное дело ждало ее впереди.
Ксавера вошла в дом, намереваясь просить позволения уединиться в своей комнате.
В столовой никого не было! Оказалось, бабушка получила какое-то письмо, требующее немедленного ответа, а поскольку отец Иннокентий вызвался помогать, они ужинали в ее спальне. Ксавере велено было поесть у себя. Какое счастье! Само небо согласилось быть ее союзником!