— Любила ли ты мою мать, старая? — обратилась она к ключнице, когда та убирала со стола ужин, к которому Ксавера даже не прикоснулась, и, схватив ее за руку, посмотрела ей прямо в глаза. Ключница ответила глубоким вздохом и горючими слезами.
— Раз так, выполни просьбу ее единственной дочери, которую эта несчастная вынуждена была покинуть, даже не узнав ее, и я буду благодарна тебе до гроба, а покойная мать на небе вознаградит тебя своим заступничеством. Сделай, чтобы я могла сейчас выйти на некоторое время из дома.
Ключница испугалась и хотела отговорить ее.
Но Ксавера не дала ей и слова сказать.
— Помоги мне, — повторила она, — чтобы я могла всего на один час выйти из дома, но так, чтобы никто не знал об этом, чтобы мое отсутствие прошло незамеченным и меня не узнали на улице. Если ты не выполнишь мою просьбу или выдашь меня, то знай — тебе снова придется ходить за безумной, только эта не будет так добра и терпелива, как та, она будет знать, кто ее враг, и возненавидит тебя.
Ксавера схватилась за голову. Нет, не пустая угроза была в ее словах, когда она хотела принудить верную служанку выполнить ее просьбу, — голова ее разламывалась на части, как перед тем рвалось в куски сердце.
Ключница была напугана; не понимая, что происходит, она сразу пошла за своим уличным платьем, а Ксавера между тем незаметно взяла до комода пурпурную шкатулку, потом натянула поверх шелкового платья простую юбку, которую ей подала ключница, укутала голову ее большим шерстяным платком, тщательно укрыв шкатулку в складках грубой ткани. Старая женщина вышла на лестницу, убедилась, что поблизости никого нет, и тихо прокралась впереди Ксаверы к выходу. Крикнув дворнику, что торопится в аптеку, за лекарством, — дескать, разыгралась ее вечная боль в руке, она отворила дверь, и Ксавера проскользнула вместо нее на улицу. Она слышала, как ключница сказала, что ожидает к ночи из деревни золовку, которую он должен впустить в дом, но, если ему хочется спать, она и сама с удовольствием это сделает.
Еще на лестнице Ксавера прошептала:
— Если все-таки узнают, что меня нет дома, скажи бабушке, будто я видела сон, что надо помолиться на мосту моему патрону{36}.
Выйдя на площадь, Ксавера глубоко вздохнула. Первый, самый трудный шаг сделан, все сошло благополучно, как-то будет дальше?
Небо было затянуто тучами, шел мелкий упорный дождь, такой частый, что на три шага вперед ничего не было видно, — тьма, хоть ножом ее режь! Час был еще далеко не поздний, однако на улице было тихо и пустынно. Поспешая к Спаленной улице, девушка не повстречала ни одной живой души. Время от времени выплывали из мглы отдельные человеческие фигуры, но они двигались торопливо, как и она, и никто не обращал внимания на ее сгорбленный силуэт, подобно, быстрой тени скользивший вдоль стоявших плотной стеною зданий.
Только теперь она задумалась, где же ей ждать Клемента. Может, у театра? Но когда с молодым мужчиной на глазах у всех заговорит закутанная в платок женщина, приятели начнут потешаться над ним и, может быть, пожелают увидеть ее лицо, с тем чтобы позавидовать его интрижке, а не то посмеяться над его дурным вкусом.
Нет, у театра нельзя ждать еще и потому, что там яркое освещение и ее легко могли узнать, просто на улице — тоже ненадежно, может случиться, он захочет проводить приятеля или выйдет к мосту не ближайшим путем, а по боковым улицам. Всего вернее повстречаться с ним прямо на мосту — все равно он пойдет домой этим путем.
Ксавера напряженно размышляла, взвешивала все случайности и возможные неблагоприятные стечения обстоятельств, которые могли помешать выполнению ее замысла, и сама не заметила, как очутилась под аркой мостовой башни. Но едва она вышла на мост, не видя впереди, рядом и над собой ничего, кроме черной сырой пустоты, в которой терялись даже очертания перил и лишь два кроваво-красных глаза лампад у распятия глядели на нее и доносился до слуха однообразный шум воды с плотины, как силы покинули ее. Она поняла, что уже ночь, на улице она одна, без всякой охраны, и сильно рискует, подвергая себя опасности.
Ксавера хотела дождаться Клемента у распятия и направилась туда, трепеща от страха, боясь, что ее поглотит черная бездна, в которую, ей казалось, она с каждым шагом все глубже падает, поглотит прежде, чем она дождется его, чем сможет прошептать ему лишь одно слово о том, что терзало ее душу. Но когда она все-таки добралась до цели, новый прилив ужаса оледенил ее кровь, и, полумертвая, она упала на колени.