Она вручала себя под охрану Иисуса Христа, только станет ли он оберегать ту, которая ему изменила? Называла себя его рыцаршей, в гордыне своей заключала с ним договоры, намереваясь высоко поднять его знамя в решающей битве, укрепить его престол в своей стране, чтобы никакая человеческая сила не могла поколебать его, а теперь, в решительную минуту, когда ей уже была явлена неописуемая милость неба, о которой она всегда с таким жаром молилась, а именно — получить в полную свою власть ненавистного, страшного врага святой церкви, теперь, когда она могла быть увенчана нетленным лавровым венком лишь за то, что протянула бы руку и указала на него, — она не только колебалась это сделать, но шла на все, лишь бы спасти этого врага от справедливой кары, и жаждала не того, чтобы его схватили и уничтожили, но всем своим грешным сердцем желала, чтобы он победил и ныне, и присно, и во веки веков, чтобы он владычествовал не только над ней, но и над всеми, и воля его была законом, как воля истинного повелителя…
В полном смятении от богохульных мыслей, внезапно она увидела в вышине над собой самого господа, бога библейских патриархов Авраама, Иакова и Моисея. Он крепко держал в правой руке карающий меч, нацеливая его прямо ей в грудь. Она ударилась лбом в подножие креста, на котором он дал умереть своему сыну, чтобы смертью своей тот спас человечество, — сыну, коему она принесла столько пустых обетов.
— Боже! Не верь тому, что они наговаривают на него! — простонала она. — Лгут они, он вовсе тебе не враг, и не думает он ослаблять твою мощь или порочить твое имя; никогда не слыхала я от него ни единого злого слова против тебя; он любит людей, как любил их твой сын, и так же готов умереть на кресте, если бы ты ему повелел. Выслушай меня, только раз выслушай, и тогда делай со мной, что тебе угодно. Признаешь ли ты меня грешницей за то, что люблю его и хочу спасти, — что ж, низвергни меня в геенну огненную, раздуваемую и питаемую гневом твоим, — меня овеет там райский ветерок, ведь я спасла его любовью моей. Покажется ли тебе, что и этого наказания для меня мало, — что ж, навсегда отними его у меня, отдай другой, но только не тем, кто убил мою молодость, мое счастье, ибо они убьют и его…
От башни послышались шаги, быстрые, твердые. Ах, как знакомы они Ксавере, и, может быть, сегодня она слышит их в последний раз!..
Ксавера поднялась с земли — да, то был Клемент.
Увидев перед собой вставшую от распятия женскую фигуру в простом платье, он, видно, подумал, что перед ним нищая, и открыл кошелек. Она быстро выпрямилась и, когда он стал рядом, схватила его руку, прижала к своим горячим губам, окропила жгучими слезами. Платок упал у нее с головы, и он ее узнал.
В первом порыве радостного изумления он забыл обо всем, все показалось ему сейчас несущественным. Он видел только ее, ощущал ее драгоценную близость.
— Ты? — вскричал Клемент и, обняв девушку, привлек к себе. Она прижалась головой к его груди и закрыла глаза с тихой мольбой, чтобы господь смилостивился над ней и дал ей умереть в этот миг полного счастья.
Вдруг Клемент сообразил, в какой час и на каком месте он видит ее одну, он испугался: что с ней?
— Как ты сюда попала, любимая? — спрашивал он, исполненный великой тревоги за нее, покрывая ее дрожащие от холода пальцы поцелуями, чтобы согреть их, плотно укутывая ее в платок, чтобы защитить от ночной сырости. — Ты бежала от своих притеснителей? Они обидели тебя и довели до такого отчаянного шага, не правда ли?
С той минуты, как он покинул их дом, он непрестанно думал о ней. О, если бы жива была его мать! Тогда бы он вверил Ксаверу ее попечениям. С помощью матери, руководствуясь ее советами, ему, конечно, удалось бы вырвать девушку из вражеских рук, но как быть теперь? Если бы он даже прямо сейчас пошел просить ее руки как покровитель и защитник их воспитанницы, ему бы отказали, ибо она была несовершеннолетняя и не смела помимо них решать свою судьбу. Сейчас он ничего не мог для нее сделать. Какая горькая мысль! Остается одно: вновь призвать ее к терпению и жить надеждой: если вскоре осуществится задуманный им государственный переворот, то неизбежно наступит переворот в их жизни.
Теперь Ксавера оправилась и чувствовала себя бодрее. На его груди, под защитой его любви она набралась новых сил.
— Клемент, — сказала она. — Дорогой мой, любимый Клемент, не бойся за меня. Никто мне ничего не сделал, и убежала я из дому не из-за них. Мне хотелось видеть тебя, но так, чтобы никто ничего не знал. Тебе грозит смертельная опасность.
Он слушал с удивлением.
— Тебе грозит смертельная опасность…
Он ничего не отвечал.