Кто бы мог перечислить всех его выдающихся учеников? Вооружив их возвышенными принципами, он послал их в жизнь, дабы они боролись за права духа, за всеобщее равенство, за всех угнетенных, гонимых, слабых.
Известно ли вам, что этот герой-борец ни разу не дрогнул ни перед какой светской властью, не отступил, и это в то время, когда многие и многие подвергались преследованиям, а иные были даже вконец затравлены? Отдаете ли вы себе отчет в том, что без этих героев, проложивших путь нашим стремлениям, мы едва бы добились того, что ныне имеем, вряд ли пришли бы туда, где прочно ныне стоим?
А говорят еще, что мы — нация благодарная и лучше других помним тех, чьими стараниями возродились к жизни, что мы помним своих благодетелей! Какой еще народ отмечает столько юбилеев, ставит столько памятников, увенчивает лавровыми венками столько надгробий?
Оставляю для более искусного пера, располагающего к тому же куда большим правом, чем мое, описывать и оценивать тот этап в развитии нашей культуры, который характеризуется влиянием Больцано и его последователей. Ведь этот замечательный человек, по происхождению итальянец, писавший по-немецки, но родившийся на чешской земле, воспитал столько честнейших, преданнейших делу патриотов!
Целый ряд блестящих имен! Отрадна, поучительна, важна их деятельность! Из навеки почивших назову здесь лишь благородного Франтишка Нагловского{38}, чьи последние годы были сплошным мартирологом, и Венцига{39}, заслуги которого по введению нашего родного языка в школы до сих пор еще не получили должного признания, а ведь он столько раз рисковал своим положением священника!
Так что же из этого следует? Не подумайте, будто я ходатайствую о посмертном увенчании этих мужей лавровыми венками. Они, без сомнения, пренебрегли бы такой безделицей — мы слишком охотно ими всех одариваем — и отослали бы нас с ними к какой-нибудь тщеславной актрисе. Названные мной люди жили в такое время, когда не всякий еще шаг, сделанный в пользу народного дела, находил благодарный отклик в прессе, не объявляли героем того, кто выполнял свой гражданский долг, и не провозглашали мучениками тех, кто твердо отстаивал свои убеждения. Народ видел плоды их деятельности, но об их усилиях, труде, страданиях знали немногие. То, что делали эти мужи, они делали по собственному почину, руководствуясь душевной потребностью, им было достаточно сознания, что они честно выполняют свой долг. Сами они мало писали о себе и не позволяли писать другим, оттого мы так мало о них знаем.
Разумеется, они не нуждаются в нашей признательности, но тем более необходимо узнать их, учиться на примере этих высоких умов, которые светят нам в самые грустные, самые мрачные времена на святой земле нашей отчизны, как светят горячие и чистые лучи любви — нашего вечного идеала.
Перевод Т. Карской.
ЧЕРНЫЙ ПЕТРШИЧЕК{40}
Повесть
В ту пору, когда Конский рынок в Праге еще не был вымощен булыжником, а ворота в его верхнем конце не приняли своего теперешнего вида, от статуи святого Вацлава до самого Мостка стояли друг против друга два ряда будок, называемых палатками; одни из них были каменные, другие деревянные. В деревянных продавались всевозможные товары, главным образом обувь, а также всякого рода металлические предметы, как уже бывшие в употреблении, так и совсем новые. К примеру, настольные и настенные часы, различные украшения, пряжки, пуговицы и тому подобное. Каменные палатки были оснащены очагами, и хозяйки, продавщицы жаркого, блистали тут своими разнообразными талантами в сем благородном ремесле. Они обычно и жили здесь постоянно, невзирая на тесноту, в то время как соседи их всякий вечер складывали товар, запирали свои деревянные лавчонки и уходили домой. Позже, когда Конский рынок стал преобразовываться в Вацлавскую площадь, обретая постепенно свой столичный облик, коим мы, пражане, так гордимся, деревянные палатки были оттеснены к храму св. Гавла, где стоят и поныне, а владельцам каменных отвели помещения в крепостной стене возле Пороховой башни.
В одной из таких каменных палаток, прямо напротив корчмы «У барашка», хозяйствовал со своим младшим братом, студентом, маленький, смуглый, странноватого вида мужичок. По причине необычайно темного цвета кожи соседи и знакомые звали его Черным Петршичком. Его покойная мать — женщина весьма красивая, так что никто не хотел верить, будто Петршичек ее родной сын, — готовила здесь некогда свое знаменитое жаркое, неизменно вызывавшее восторженные похвалы многочисленных покупателей, в кругу которых особенно славились ее жареные поросята и гуси. Гусей она набивала мейсенскими яблочками, сбрызнутыми рассолом, а поросят фаршировала хлебом, намоченным в пряном пиве, чем добивалась такого вкуса, что люди, когда она начинала нарезать жаркое, в буквальном смысле слова вырывали куски у нее из рук.