Произнеся последнюю фразу, девушка устремила на Петршичка укоризненный взгляд. Но он не дал сбить себя этим с толку.
— Верно, я вам это обещал, но все ли вы в том порядке, как я указывал, исполнили?
— А как же! Писарь, что мне письмо сочинял, сидел за столом, на столе горели две свечки, а я напротив него, промежду свечек, стояла и говорила ему, что надобно в том письме написать. И при этом держала в руках карты, непрестанно их перемешивая.
— А какие же свечки зажигали?
— Какие? Те самые, что и всякий день зажигаем, сальные.
— А еще удивляетесь, что он вам ничего не написал, да еще с упреками ко мне приходите. Разве не говорил я вам, что в этом случае для полного успеха надо зажечь восковые? Но таковы уж вы, женщины: слушать слушаете, а выполняете наполовину, а после чего-то еще ждете.
— Ей-богу, не припомню, чтоб вы говорили мне про восковые свечи; сдается мне, что вы велели только зажечь две свечи и встать между ними напротив писаря.
— Я знаю, что говорю, — грозно нахмурился Петршичек, хотя на самом-то деле он не имел в виду какие-то особые свечи; человек, однако, должен уметь выбраться из затруднительного положения, а уж он — в особенности. И Петршичек до тех пор будет указывать девушке то на одно, то на другое упущение во время писания письма, пока медлительный портной все же не сподобится ответить, что и будет отнесено за счет воздействия на него последнего средства.
Девушка в замешательстве, ей неприятно, что она рассердила Черного Петршичка, и, уходя, она размышляет, с какого платья своей хозяйки оторвать пару пуговиц, дабы принести их Петршичку в знак своего неизменного к нему доверия и тем снова расположить к себе эту важную персону. Нынче же, как только ученик подмастерья вернется из лавки, она пошлет его за восковыми свечами, а завтра при свете их будет сочинять новое письмо, припоминая своему нерадивому возлюбленному его священные обязанности, в особенности ту, что касается воскресной прогулки.
Едва лишь она уходит прочь, как возле палатки кто-то останавливается. Это молодой, кудрявый человек, подпоясанный кожаным фартуком, большой и сильный, точно великан: подмастерье-котельщик с Францисканской площади. Он подает Черному Петршичку руку, смеясь и показывая при этом два ряда белоснежных зубов.
Черный Петршичек подхватывает его ручищу обеими своими ручками — иначе ему ее не удержать, столь она тяжелая, — как бы взвешивает, разглядывает огромный сустав и пальцы, подобные небольшим колышкам, сравнивает их со своими и хихикает. Великан при этом оглушительно хохочет. Сей ритуал они проделывают всякий раз неизменно, ибо, будучи антиподами, вызывают друг у друга неудержимый смех и не скрывают этого.
— Как дела? — кричит Черный Петршичек изо всей мочи.
Он всегда повышает голос, беседуя с великаном с Францисканской площади в убеждении, что чем человек выше ростом, тем громче надо с ним говорить.
Великан пожимает плечами.
— Голод, все голод, непрестанный голод, — жалостно вздыхает он, поникнув головой и теребя свой фартук. — Все у меня по-старому: что ни заработаю, то и проем.
— Почему же вы меня не послушали?
— Послушал, как не послушать.
— И не помогло?
— Не помогло; всякий раз попадал впросак. Все встречаются такие девушки, которые не могут дать больше, нежели пару ложек чечевицы либо горсть клецок. Разве на этом продержишься?
И опять поникнет головою великан, затягивая потуже свой фартук, дабы заглушить ропот мятежного желудка, а заодно и наказать его.
В глазах Петршичка внезапно загораются огоньки. Он мысленно повторяет: «одна в кухне», «три раза на неделе пироги», «каждый день мясное», «по воскресеньям два раза жаркое» и так далее. Не лучше ли будет ловко отделаться от порядком уже надоевшего ему портного и одновременно тем самым ублаготворить великана? Пожалуй, ему перепадет еще и добрый десяток красивых пуговиц.