— За все сразу и сдачи не надо, — предупредил он, а старуха хмыкнула только: «Нашелся богатей!», но лишнее не вернула, торопливо засовывая пятихатку в карман жилетки.
В этот момент из соседних ворот показалась точная копия Звезды, запряженная в сани.
— Луна, — весело позвал Гаранин и помахал детям и женщине, укрывшимся овчинным пологом. А затем крикнул мужчине, сидевшему на облучке:
— По насту не езжай, Павка, лошадь провалится!
— Учи ученого! — хохотнул тот в ответ.
Света завороженно наблюдала, как по высокому рыхлому снегу бежит гнедая красавица.
— Вот он, настоящий вездеход! — с гордостью заметил Арсений. — Везде пройдет! До чего же животное выносливое и умное.
— Благородное, — согласилась Света, с болью в сердце вспомнив конюшни Люсьена. Кто сейчас заботится о лошадях? Не разбежались ли работники?
«Нужно узнать у матери», — самой себе дала она поручение. И тут же, положив руку на грудь Гаранина, остановила его:
— Подожди, пусть Луна вперед убежит, а то двигателя испугается.
— Павка другой дорогой поедет, — хмыкнул Арсений, подмигивая, а про себя отметил, что девчонка явно не дура. Ласковая и нежная, но не бестолковая. Да и бабе Клаве понравилась. И всю дорогу размышлял, почему Света так легко прыгнула в его постель, стоило только поманить.
В южном городе с утра срывался снежок, то и дело переходя в дождь.
Иван Григорьевич Бессараб поморщился, понимая, что к вечеру обледенеют дороги и до дома придется ползти со скоростью черепахи.
Он раздраженно перевел взгляд на сидевшую напротив родственницу и по совместительству финансового директора, будто дождь со снегом шел по ее вине. Ангелина Михайловна Лурдина рассеянно читала учредительные документы компании.
«Что она там хочет узнать нового?» — внутренне скривился Бессараб и кашлянул, привлекая к себе внимание.
— Лина, — резко процедил он. — Протокол собрания учредителей до сих пор не оформлен. И без Светкиной подписи недействителен. А теперь эта красавица оказалась на краю Земли и просит прислать туда пельменей, Митька-Азимут в реанимации, а мы с тобой в тупике.
— Да уж, — крякнула Лина, рассматривая сначала собственные идеальные ногти, а затем часы на стене. — Еще месяц — и никто из нас не сможет подписать отчетность или финансовые документы! Давай отправим к Свете бумаги вместе с пельменями. Она распишется и почтой пришлет обратно. Время еще есть!
— Ты думаешь, она вернется? — не сдержался Бессараб. — Я не уверен. Во всем, что касается твоей сестры и нашей с ней дочери! Вечно какие-то причуды! Вот что ей понадобилось в Зарецке? Что?!
— Не ори, — устало отмахнулась Лина и добавила веско:- Отправь к ней курьера! За неделю обернется.
Иван Бессараб воззрился на нее невидящим взглядом.
— Возможно, ты и права, Ангелина, — пробормотал он. — И другого пути у нас просто нет.
— Можно еще расписаться за нее, — отмахнулась Лина.
— Это подлог, и мы договорились этот вариант не рассматривать, — рыкнул Бессараб. — Еще раз предложишь, вылетишь с работы.
— Ага, — хмыкнула Ангелина. — Напугал, сил нет! На следующем собрании учредителей подговорю Светку и переизберем тебя, Иван Григорьевич! Наши семьдесят процентов против твоих тридцати.
— Я у нее долю выкуплю и наконец уволю тебя, — рассмеялся Бессараб.
— Ты же тогда от скуки помрешь, — заявила Ангелина и гордо покинула кабинет. Иван долго пялился на закрытую дверь, раздумывая и гадая, в какую беду попала Света. Когда сегодня утром по дороге на работу позвонил Михеич и принялся буровить какую-то ерунду про пельмени, то Бессараб не сразу понял, о чем речь. А когда дошло, то, резко перебив бывшего взводного, рявкнул:
— Девушку как зовут? Как выглядит?
Михеич что-то уточнял у жены. А потом, когда все сошлось до малейших подробностей, Бессараб, не сдержавшись, выругался. Грязно и витиевато.
— Твоя знакомая, что ли? — обиженно протянул Михеич, не понявший, каким образом угодил под раздачу.
— Это моя дочь, — рыкнул Иван.
— Дочь? — удивился Михеич. — Так она у тебя только школу заканчивает…
— Та приемная, — уточнил Бессараб. — А эта — родная.
— Так… — попробовал встрять Михеич.
— Головой отвечаешь, Молот — пробурчал Иван, тяжело вздохнув.
Михеич, которого почти тридцать лет никто не называл боевым позывным, внезапно приосанился и тихо пробормотал: