Анна Аркадьевна привела близнецов в детскую и затеяла поиск игрушек. Сами по себе игрушки, как она и предполагала, не могли удержать их внимание более трех минут. А вот лезть под кровать, под подушки, сдергивать покрывало – иное, ненаскучивающее дело. За полчаса или сорок минут Анна Аркадьевна устала отчаянно. Она не ползала на коленях много лет, спина и суставы болезненно протестовали. Анна Аркадьевна выказала полное бессилие, когда близнецы обкакались. Сначала один замер, напрягся, нахмурился и выдал звучную трель. Второй глядел на него внимательно и завистливо. Тоже напрягся и прозвучала еще одна трель. Запахло, хоть и не отчаянно, но недвусмысленно.
– Братцы, – сказала сидящая на полу Анна Аркадьевна, – у вас же памперсы. Если вы думаете, что я умею их менять, то вы мне льстите. Когда мои дети были в вашем возрасте, мы, советские люди, уже летали в космос, но памперсов не имели. Надо звать помощь.
Чтобы встать с пола, ей пришлось встать на четвереньки, отжаться от кровати с кряхтением.
Открыла дверь и позвала:
– Аня? Любаня?
Откликнулась дочь. Постелила на кровати одноразовую пеленку, ловко сняла штанишки то ли с Чука, то ли с Гека, расстегнула застежки-липучки на памперсе, скрутила его содержимое… Мама, делай, как я, видишь, второй реветь собирается, ревнует… Достала из упаковки влажную салфетку, задрала ножки ребенку, вытерла попку, шлепнула по ручке, норовившей поиграть с мошонкой и писюшкой, надела чистый памперс. Анна Аркадьевна те же действия совершала с огрехами и замедленно.
– Где ты этому научилась? – спросила она Любаню.
– В детском хосписе, – ответила дочь.
– Ты хочешь сказать, что и такие… крохи… умирают?
– Да, увы.
Это было чудовищно. Ее дочь, закрывающая глаза умершим детям! Анна Аркадьевна, по сути, никогда не вдумывалось в то, чем занимается ее дочь-волонтерка, какую нагрузку испытывает ее психика. Подобную нагрузку не выдержать! Любаня – вечная щебетунья. Маскировка! Кончится тем, что она уйдет в монастырь, не выдержав людского горя.
– Если ты уйдешь в монастырь, – строго сказала Анна Аркадьевна, – то не надейся, что я это легко проглочу. Я тоже постригусь в монахини. И поверь, скоро стану игуменьей, руководительницей монастыря. Ты уж у меня не забалуешь!
– Мам, ты о чем? – вытаращилась Любаня. – Я и некрещеная.
– Собираешься креститься?
– Нет. Папа – воинствующий атеист. Я люблю папу и не хочу его расстраивать.
– Ты от меня многое скрываешь! Не возражай! Это нормально. Не знаю, что конкретно, но скрываешь. Лови то ли Сеню, то ли Веню, сейчас он бухнется на пол! Займи их.
– Как?
– Элементарно, Ватсон! Натолкай каждому в штанишки кубики, спусти на пол, покажи, где добыча. Пять минут они провозятся, вытаскивая друг у друга кубики. Любаня, дай мне слово!
– Даю!
– С ходу «даю». Даже не спросила, о чем речь. Ты меня усыпила, а папу вообще погрузила в кому. Ты орешек много тверже Лёни!
– Мама, ты сейчас заплачешь. Мамочка, – обняла ее Любаня, – я тебе клянусь-клянусь-клянусь, даю слово-слово-слово, что, если меня припрет, я обязательно к тебе прибегу. Но, пока не приперло, я ведь должна сама в своих делах разбираться? Как ты.
Заплакали близнецы.
– Что это с ними? – вытерев щеки, спросила Анна Аркадьевна.
– Все нормально, – оглянулась Любаня, – колотят друг друга по бо́шкам кубиками.
Анна Аркадьевна наклонилась к детям, в спине стрельнула молния, боль угасала медленно, но ведь угасала.
– Сеня и Веня, давайте ручки, пойдем раздвигать границы мира.
– Мама, ты не устала? Спина не болит? – спросила дочь.
– Когда мне станет очень-очень-очень плохо или больно, я обязательно тебе скажу.
На кухне Ивана мыла фрукты, Аня вскрывала упаковки с нарезкой колбасы и рыбы. Еще одна девушка открывала контейнеры с магазинными салатами.
– Позволите нам немного похулиганить? – спросила Анна Аркадьевна. – Мы себя хорошо вели. Сеня, Веня, а где у мамы кастрюли?
Малыши бодро потопали к шкафчику, открыли дверцы и стали доставать кастрюли, ковшики, сковородки.
– Анна Аркадьевна, откуда вы знаете, что их любимое занятие греметь кухонной посудой?
– Мальчики сами мне сказали. Я когда-то читала, что нельзя перегружать детей яркостью – ядовито-цветными игрушками, постельным бельем, ковриками. Плюс сейчас еще все игрушки поют, пищат и мелькают огоньками. Дети устают и тянутся к простому и бесцветному, вроде электрических розеток. Было какое-то умное объяснение, но я его забыла, хотя и так понятно. Ты играла с кастрюлями, – повернулась она к дочери, – в качестве поощрения за хорошее поведение. Папа приходил с работы, и если ты встречала его с ковшиком на голове, он говорил моя девочка сегодня была умницей. Аня, – без перехода спросила она, – кто тебе помогает с детьми? Мама?