В ресторане Анна Аркадьевна и Егор Петрович избегали скользких тем. Совместная трапеза дает возможность говорить о кулинарии, кухнях мира, оценивать заказанное. Анна Аркадьевна давно заметила, что Зайцев всегда и все доедает. Даже если блюдо ему не понравилось, он отламывал кусочек хлеба, нанизывал на вилку и вытирал соус с тарелки. Так было и сейчас. Бешамель ему не понравился, но тарелка подчищалась.
Он поймал взгляд Анны Аркадьевны и пояснил:
– Привычка с детства. Мои мама и бабушка пережили Ленинградскую блокаду. У мамы были еще две сестры, они умерли. Подростком я прочитал, что птица, если не может прокормить всех птенцов, кормит единственного, самого сильного. Меня мучил вопрос, не поступила ли бабушка так же. Я, конечно, не задал ей этого вопроса. У нас дома чистые тарелки были абсолютным законом, никогда ничто из продуктов не выбрасывалось. Из остатков хлеба делались сухарики. Потрясающе вкусные, кстати, не чета тем, что продаются сейчас. Мама жила с моей сестрой, умерла от рака. Поздно обнаружили. Я устроил бы ее в лучшую московскую или заграничную клинику. Отказалась. Я примчался. Районная больничка: драный линолеум, замызганный туалет в конце коридора с одним горшком на двадцать человек. И очень хорошие врачи. Кормили соответственно: сизые макароны, котлеты из чего-то подозрительного, жидкий тюремный супчик. Никто из пациентов этого не ел. Тем, кто до операции, носили из дома, а после операции им было не до еды. Неделю я наблюдал бессмысленные, но обязательные упражнения. На тележке привозили четыре больших кастрюли – с компотом, супом, гарниром и вроде бы мясом или рыбой. Раскладывали на тарелки, заносили в палаты, через некоторое время выносили эти тарелки и сбрасывали их содержимое в помои. Мне было жутко от мысли, что моя умирающая мама в свои последние часы может это увидеть.
Анна Аркадьевна хотела было рассказать про кисловодскую врача-диетолога, про Татьяну Петровну, которая научила готовить вкусные диетические блюда.
Но Егор Петрович без паузы спросил:
– Правильно ли я понимаю, что вы хотите прекратить наши свидания?
Она кивнула:
– Тем более что ваша жена превратно истолковала наши отношения.
– Моя жена, да. Очень хороший человек. Хоть и не душевный. Умница, верный соратник, надежный товарищ. С похмелья меня всегда тянет на патетику. Знаете, я более всего любил, когда она хворает. Она становилась слабой… – Егор Петрович неожиданно запнулся, вскинул брови, глядя мимо уха Анны Аркадьевны. – Легка на помине.
Анна Аркадьевна оглянулась. К их столику приближалась женщина, до странности похожая на попутчицу из поезда Москва – Кисловодск, только скрытно постаревшую на двадцать лет. Лицо супруги Зайцева: без морщиночки, пластмассово-гладкое, минимум тысячу долларов в месяц, имело тот самый кукольный вид, который у Анны Аркадьевны всегда вызывал не зависть и восхищение, а жалость.
Потом жалость (оттенком снисходительности) пропала, растворилась, как исчезло и все вокруг, потому что вслед за женой Егора Петровича, возвышаясь, двигался ее собственный муж Илья Ильич. Его появление в этом ресторане было нисколько не удивительнее, чем внезапное превращение официантов в крылатых вампиров.
Егор Петрович откинулся на спинку стула с видом раздосадованного человека, которому снова пытаются втюхать залежалый товар.
Анна Аркадьевна, не здороваясь, удивленно спросила мужа:
– Как ты здесь оказался?
– Меня настоятельно пригласила Ирина Викторовна.
– Прошу любить и жаловать, – поднялся Зайцев. – Моя супруга, Ирина Викторовна.
– Илья Ильич, мой супруг.
Мужчины внимательно посмотрели друг на друга, будто молча решая, подавать ли руку. Обошлись легким кивком.
Анна Аркадьевна изо всех сил старалась не показать свою панику. Лихорадочно думала, как естественнее это сделать. Потупить взгляд, уставиться в одну точку на столе? Или, напротив, гордо вскинуть голову, как безвинно оскорбленная? Изображать светскую львицу? Приятно познакомиться! Присаживайтесь! Мы уже подошли к десерту, но вы можете заказать горячее. Здесь отличная говядина с черносливом в горшочках.