– Я вас послушаю.
– Пункт «А». Выбор цели. Трудной, но возможно достижимой. Не завиральной. Если толстяк хочет стать артистом балета, то это маниловщина. Если молодая женщина мечтает танцевать, то через год занятий в студии она будет плавно кружить в вальсе или эротично вертеть ягодицами в румбе. Пункт «Б». Определение времени достижения цели. Всякое как бы мне хотелось… может быть, я когда-нибудь все-таки – болтовня и не имеет ничего общего с реальным усилиями. Вместе со мной поступали в институт ребята, у которых это была уже вторая, третья, а у одного чудака пятая попытка. Третья, как правило, была удачной. Ребята отработали два года на производстве, как и отслужившие армию, они шли по особому конкурсу, проходной балл у них был ниже. И потом признавались: «Я решил, не поступлю в этом году – завязываю. Все! Беру высоту пониже». Это как осада крепости. Полководец решает, сколько времени он готов потратить. Месяц, два, три? И нужен ли ему этот город через год, когда армия разложится от безделья, а за стенами крепости они обнаружат изъеденные крысами трупы?
– В институте никто не подохнет, и крысы бегать не будут.
– О! Юноша, вы меня пугаете! Непонимание метафор – главнейший признак психического отклонения. Перед кем я тут распинаюсь? Нуте-ка, скажите мне, почему выражение «зеркало озера» есть метафора?
Юра насупился, стал нервно поводить плечами.
Присутствующая и помалкивающая Татьяна Петровна вдруг ринулась на защиту сына:
– Зеркало – оно на стене. А на воде стекла нет!
– Браво! – похлопала в ладоши и рассмеялась Анна Аркадьевна.
– Я сам знал! – с мальчишечьей горячностью воскликнул Юра. – Просто вспоминал определение метафоры. Типа сравнения, перенос качества одного предмета на другой. Правильно?
– Абсолютно правильно, – продолжала посмеиваться Анна Аркадьевна.
– И вообще! – нервничал Юра. – Все, что вы говорите, я знал!
– Конечно! – легко пожала плечами Анна Аркадьевна. – В жизни все просто. Кроме квантовой механики и математической физики. В ней разбираются, как мне кажется, засланные на Землю инопланетяне. Однако нам, простым смертным, подчас нужно, чтобы то, что мы знаем, произнес вслух кто-то, не побоюсь этого слова, авторитетный. Если ты такой умный, то последний и важнейший пункт «В» нам перескажешь сейчас сам. Мы слушаем.
Татьяна Петровна мяла пальцы. И не потому, что ее сын, вскочивший, вышагивающий перед скамейкой, держал экзамен. Она устала от речей и косилась в сторону дома. Скоро начнется сериал.
Анна Аркадьевна с этим уже сталкивалась. Приехала свекровь, дождалась вечера, когда ввалились в квартиру обожаемые внученька и внученек, десять минут с ними миловалась и стала ерзать, поглядывать в сторону гостиной. Там начинался ее сериал. Больше года не видела внуков, а сериал перетянул.
Анна Аркадьевна как-то заглянула к соседке Ольге поприветствовать, поблагодарить, сообщить, что билет в Кисловодск куплен. Ольга, по всем сценариям, должна была бы радостно суетиться, заваривать чай с особыми травами, метать на стол и впихивать в Анну Аркадьевну домашние варенья из гранатов, еловых шишек и одуванчиков. Ни чая, ни варенья, Ольга приплясывает на месте, косится в сторону комнаты, где громко вещает телевизор. Начинается сериал.
Телевизор – это источник социального гипноза населения. Сериалы – наркотик широкого действия. И нечего строить из себя снобов, мол, мы не потребляем маскультширпотреб. Если наркотик хлебануть, то завязнешь. Анна Аркадьевна как-то болела, подхватила грипп, который перешел в бронхотрахеит. Кашляла, валялась на диване перед телевизором. Вечером приходили муж и дети, лезли со своими как ты себя чувствуешь, что тебе принести. Анна Аркадьевна отсылала их прочь. У нее очередная серия в разгаре, и если сценарист и режиссер решили-таки убить ее любимого героя, то она запустит в экран бутылкой с микстурой.
Она взяла за локоть Татьяну Петровну, легонько потянула вверх и вперед:
– Идите! Потом расскажете, как там дело развернулось.
Юра не заметил ухода мамы. Он снова сел на лавочку, скрестил руки на груди:
– Это проверка, да? Никакого пункта «В» не существует?
– Мальчик, когда я загадываю загадки, я говорю, что загадываю загадки. Ты, наконец, избавишься от скверной привычки не отвечать на суть вопроса, а искать в нем уловку? Это дурно попахивает, потому что следующий этап – будучи не в силах ответить по существу, станешь переходить на личности, ошарашивать анекдотическим абсурдом. Как учительница английского. Мы ее прорабатывали на педсовете. Английского дети не знали, а учительницу боялись до обмороков. Потому что она грозила им рукоприкладством постоянно, а периодически кому-нибудь выкручивала ухо или щипала. Детей в семьях редко бьют, порют, истязают – единичные случаи, какую бы статистику в популистских целях ни приводили некоторые депутаты. У нас, поди, не Англия девятнадцатого века, да и в двадцатом у них в школах еще были специальные служители при розгах. Наши дети небитые и пугливые. Так вот. Мы: тра-та-та, ла-ла-ла, нехорошо, непедагогично, самим неловко, мямлим. Она встает, этакая фигура – бочка с головой и с химической завивкой, и заявляет, что поражена неблагородству мужчин коллектива, которые помалкивают, когда женщину травят. Немая сцена. Мужчин было трое: директор семидесяти лет с нервным тиком обоих глаз, физрук, вечно разводящийся и при беременной следующей супруге, и трудовик, который избавлялся от ежедневного похмелья только к шестому уроку. При чем тут женщины, мужчины, когда она треснула ребенка по затылку, он клюкнулся в парту, кровь из носа потекла?