Анна Аркадьевна боялась повторить маму.
Приехала к родителям, им было за пятьдесят, ночью они ссорились, папин голос был плохо слышен – глухое редкое бу-бу-бу, а мамины выкрики отлично различались. Я всю жизнь с тобой одним… других мужиков не знала… не то что некоторые бабы… они умные, а я дура, только с тобой… как ты мне отплатил… Анна Аркадьевна в соседней комнате спала на одной кровати с Любаней, Лёня рядом на раскладушке. Анна Аркадьевна тихо гладила дочь, вытягивала голову, посматривая на сына, боясь, что он проснется. Они бы не поняли, из-за чего дедушка с бабушкой ссорятся, но могли бы почувствовать, что маме очень-очень стыдно. Ей в детстве часто бывало стыдно за маму и никогда – за папу. И в то же время Анна Аркадьевна почему-то знала, что мама, иногда ненавидимая до спазмов в горле, душевно богаче, чем обожаемый папа.
Анна Аркадьевна прислушивалась к себе. Никакого сожаления: один Илья, единственный мужчина за всю жизнь – она не испытывала. Да и реальных претендентов, покушающихся на ее супружескую верность, не имелось. А если бы имелись? Анна Аркадьевна прислушалась к себе внимательнее. Сто лет мне не нужны!
Отчего же так неймется? Все у нее хорошо и все плохо.
Все плохо неожиданно приобрело конкретно-предметный образ – седина в волосах, наблюдаемая два раза в день, утром и вечером, при умывании и чистке зубов.
– У меня кошмарная голова, – пожаловалась Анна Аркадьевна дочери.
– Что ты, мамочка! – мгновенно отреагировала добрая Любаня. – У тебя прекрасный цвет волос. Перец с солью.
– Так говорят про окрас собак.
Анна Аркадьевна по рекомендации коллеги, у которой всегда была прекрасная стрижка, записалась к мастеру, чей график, точно у популярного оперного певца, был сверстан на год вперед. Анна Аркадьевна этому обрадовалась – пока очередь дойдет, ее блажь может рассосаться. Но рассосалось у кого-то другого, и Анну Аркадьевну пригласили через неделю.
Мастера звали Савва. Невысокий, худенький, вертлявенький, напоминающий талантливого стилиста Зверева в ранние годы, до перехода в невообразимый статус. Савва принимал не в салоне, а в квартире-студии, по которой можно было ходить как по музею. Рассматривать картины на стенах, оригинальные светильники, композиции сухоцветов, скульптуры и статуэтки. Единого стиля, во всяком случае с первого взгляда, не просматривалось: торшеры с вычурными абажурами и трехлитровые банки с елочными гирляндами внутри, колченогие ободранные табуреты и кожаные диваны с наброшенной тигровой шкурой, скульптуры в полный рост: безрукая Венера Милосская антрацитно-черная и рядом гипсово-белые два расхлябанных паренька в мятых штанах и кепками набекрень, некоторые картины: пейзажи, портреты, натюрморты разной манеры письма – висели почему-то криво, выдерживали параллель не с полом, а друг с другом. В студии пахло лавандой, еще какими-то травами, было необычно и уютно. Сюда, определенно, приходят не только за стрижкой, но и за возможностью погрузиться в атмосферу. И выгнать отсюда бывает, наверное, непросто.
Савве помогала, ассистировала его мама Вера Семеновна, хорошо сохранившаяся женщина, чья улыбчивость была на двадцать процентов естественная, а на восемьдесят выдавала человека, натренированного общаться с клиентами. В гостиницах раньше работала или в какой другой, как говорили прежде, сфере обслуживания?
Анна Аркадьевна после краткого обзора интерьера (с ходу сесть в кресло было совершенно невозможно), завоевала расположение Веры Семеновны, сказав:
– Никаких дипломов на стенах. Нет фото с депутатами, звездами кино и ворами в законе. Простите!
– Пойдемте! – Вера Семеновна радостно и заговорщицки подмигнула. – Я вам покажу.
Привела в подсобку, которую можно было бы назвать комнатой славы Саввы.
Фотографии, дипломы на стенах от потолка до пола без промежутка.
– Все не поместилось, – говорила Вера Семеновна, – под тем стеллажом, где моющие средства, еще в коробках много чего.
Она отвечала на вопросы Анны Аркадьевны, что-то поясняла, рассказывала о себе – два десятка лет трудилась мастером-парикмахером в Салоне красоты на Калининском, вы знаете. Как дети артистов вырастают за кулисами, так Савва вырос в салоне на Калининском проспекте. Не скучал, живо интересовался тем, что делает мама и ее коллеги.
Вера Семеновна говорила быстро и с удивительной четкостью произношения слов. Такому умению позавидовали бы многие дикторы и прочие радио-телевизионные выступальщики. Достигается трудными долгими упражнениями или даруется природой. Как подарено Ольге, соседке, умение сочинять новые слова. Втыкать в речь английские слова вместо русских – ерунда, утехи детворы, а вот сочинить высокозалетный лизоблуд (интриган, вхожий в высокие сферы, подхалим и аморальная личность) умеет далеко не каждый. Вера Семеновна, столичный мастер экстра-класса, через чьи руки прошли головы многих-многих непростых людей, вдобавок обладавшая фантастической артикуляцией, внешне не походила на Ирину Матвеевну, жену Павла Васильевича, кисловодского художника-самоучку, рисующего котов. Но Анна Аркадьевна чувствовала их сходство, общее внутреннее ядро. Имя ему эмпатия. Вот и попробуй в данном случае заменить иностранное слово. Если только не сказать по-Ольгиному, вроде отзывчивость на отзывчивость.