И странно, командарм испытал почти что облегчение от своей несправедливости.
Член Военного совета, мягкий по природе человек, сказал почему-то виноватым тоном:
— Вам бы и правда передохнуть, Никандр Артемьевич, измотались вы совсем…
— Части армии сражаются, — продолжал командарм своим недобрым, твердым голосом, — и пока они сражаются, армия есть, она представляет опасность для противника, она существует. Это предлагаю запомнить всем и каждому… Наша задача — не давать противнику покоя, отвлечь на себя возможно больше его сил, связать их здесь, сковать…
— Чем вязать будем, товарищ командующий? — таким же недобрым голосом спросил полковник, начальник артиллерии.
Командарм как будто не слышал вопроса.
— Мы будем атаковать, атаковать и прорываться, — сказал он. — Будем объединять отдельные очаги сопротивления — и атаковать!.. Товарищ полковник, сколько у вас еще осталось выстрелов? — обратился он к артиллеристу. — Доложите свои соображения. Расчеты, оставшиеся без орудий, пойдут в пехоту… Итак, прошу высказываться…
Начальник штаба слушал, не поднимая головы, не шевелясь. И даже совсем близкий разрыв снаряда, от которого задребезжали стекла в оконцах и колыхнулся язычок свечи, не вывел его из этой неподвижности… Во дворе тонко заржала лошадь, заскакала на привязи, забила копытами, ей отозвалась ржанием другая, а в сенях затопали сапоги и под оконцем раздалась ругань…
Майор-корреспондент, вновь включив фонарик, написал в блокноте:
«NB. Что такое сильный характер? Спасительное отсутствие воображения? Или умение идти к цели даже перед лицом смерти? Или что-либо другое? Подумать над этим. А пока что нам здорово повезло с командующим — Багратион!»
Настроение у корреспондента несколько поднялось. И он подумал, что, может быть, ему все же посчастливится уцелеть в этой переделке, вернуться и написать обо всем, что он здесь слышал и видел, — такая удача приходит не к каждому литератору.
…Прорываться решено было одновременно в двух пунктах, двумя сводными отрядами. Не поспав и этой ночью, командарм с рассвета отправился в части, с которыми еще сохранилась связь — организовывать, торопить, требовать… Надо было на ходу решить много вопросов, которые в иных условиях показались бы вообще неразрешимыми, и даже особые трудности лесистой местности, бездорожья, длинных осенних ночей, туманов превратить в свои преимущества. Командарм отдал общий приказ по остаткам своей армии: атаковать! — атаковать, даже когда в патронных сумках брякали последние патроны, биться штыком, прикладом, ножом!.. «Каждый убитый гитлеровец точно уже не дойдет до Москвы! — твердил он и офицеру, и рядовому. — Здесь мы обороняем Москву!» Согласно с ним, это повторяли политруки, лекторы поарма, секретари партийных бюро, комсомольские секретари. Части, не вошедшие в две ударные группы, получили свои задачи на прорыв. И чтобы забрать с собой раненых, были сформированы специальные отряды носильщиков из санитаров и оставшихся без лошадей ездовых. Все материальное, что нельзя было взять с собой — орудия, для которых не осталось снарядов, машины без горючего, — было приказано привести в негодность.
К вечеру главные приготовления закончились, что само по себе могло показаться невероятным. Одной из сводных групп командовал Богданов, с ним шел член Военного совета… Богданову удалось даже немного поспать перед боем, он почистился, побрился, и молодость взяла свое — он вновь выглядел не больше, чем на свои двадцать восемь лет, и вновь на его щеках заиграл сквозь загар румянец. Глядя на Богданова, командарм с неясным чувством подумал: «Неужто ж ему все нипочем? А ведь драться будет лучше других».
Они вышли из леса… Только что солнце село за тучу — закаты становились все более осенними, небо заволакивало — днем прошел небольшой дождь, к ночи он мог повториться, и сразу же холодно запахло недалекой трясиной.
— Ну, пора… — сказал командарм. — Очень надеюсь на тебя, Николай! Держи со мной связь… Если же что со мной… пояснять не требуется — ты примешь общее командование.
— Есть, — сказал Богданов так, точно иначе не могло и быть.
— Я уже распорядился об этом, дивизионный комиссар в курсе, — сказал командарм.
— Есть, — повторил Богданов. — Разрешите идти?
Командарм помедлил, хотя обо всем они уже переговорили и условились. Но ему нравился Богданов — все в этом офицере было ему по вкусу. А главное, при всей своей твердости, он бессознательно искал вокруг себя, у кого еще он мог ее почерпнуть, дополнительно, сверх той, что была у него самого: как ни говори, им предстояло проделать нечто почти невозможное.