— Что ты так обвешался, полковник? — спросил командарм. — Тебе ж это одно неудобство.
И в самом деле, на Богданове помимо его автомата, полевой сумки, планшета, сумки с гранатами, кобуры с пистолетом висела на другом боку еще одна полевая сумка.
— Это не моя, это корреспондента, москвича, — ответил Богданов. — Симпатичный был майор.
— А-а, — протянул командарм. — Когда его?..
— Утром сегодня… Он у меня ночевал… Собрался в полк, тут его и накрыла мина. Только пять минут и прожил… Просил сумку в Москву доставить, там вся его письменность. Только о сумке и попросил… Герой, если посмотреть. Я пообещал, само собой, да вот не знаю, не уверен… — Богданов усмехнулся. Но по всему его облику было видно, что он, невесть почему, убежден в своей неуязвимости.
— Иди, полковник! — сказал командарм. — Счастливо тебе!
Сам он с офицерами штаба решил идти со второй сводной группой. И в поздних сумерках обе группы одновременно скрытно двинулись…
Но, вероятно, подготовку к прорыву не удалось проделать в секрете от немецкой воздушной разведки, и противник сосредоточил на пути отрядов крупное соединение пехоты и танки… Лес осветился нежданно множеством ракет, точно весь разом запылал, и взревели сотни автоматов. Командарм с несколькими офицерами и кучка автоматчиков вырвались из огня, но связь с частями, оставшимися в котле, была потеряна. Какое-то время там шел тяжелейший бой: гранаты и пули против брони и пушек, и командарм не мог уже прийти на помощь, хотя бы своим присутствием.
С офицерами и бойцами, державшимися около него, он к полудню дошел до города — здесь была намечена встреча с частями армии, прорывавшимися с Богдановым. Но только горсть ополченцев и пограничников билась здесь, прикрывая переправу, которую требовалось еще наладить… Это опять была типичная для создавшейся обстановки картина: разрозненные очаги сопротивления и незнание общей обстановки. Никто: ни командир ополченцев, ни начальник армейского госпиталя, застрявшего, к своему несчастью, в городе, — понятия не имели, что делается за рекой, как связаться со штабом фронта, где его искать. Может быть даже, противник стремился в настоящий момент создать второе, внешнее кольцо окружения, в которое попадали и город, и части, прорвавшиеся из внутреннего кольца. И командарм собрал у дороги своих офицеров, чтобы посоветоваться, как же быть дальше и что еще можно сделать.
Офицеры угрюмо отмалчивались — позади было слишком много неудач… И как это бывает, неудачи сильнее заставляли чувствовать телесную разбитость — людей валило с ног. Командарм вдруг поймал себя на том, что он улыбается, точнее сказать, он заметил на себе удивленный взгляд адъютанта и только тогда спохватился. А улыбнулся он, впервые за эти дни, от мысли, пролившей отраду в его душу, что кроме автомата у него имеется еще ТТ с полной обоймой. И что у него, потерявшего целую армию, осталась еще одна возможность — ее-то у него нельзя было отнять — возможность пустить себе пулю в лоб.
Им овладела бесконечная усталость, которая была даже сильнее отчаяния: поражение слишком долго шло с ним рядом. И если б сейчас он был один, он извлек бы из кобуры свой ТТ…
Но вот подошли эти инвалиды, этот Горчаков с костылем, эти калеки…
Командарм обернулся к офицерам и с привычной, властной интонацией позвал:
— Герасимов!
Смуглолицый, как цыган, майор, торопясь и спотыкаясь, подбежал сзади.
— Что там с Богдановым? Не допускаю, чтобы он не прошел, — сказал командарм. — Там, где он проходит, густой лес, там танкам не пройти. Бери одного бойца и ступай навстречу. Ты должен связаться… Мы остаемся здесь. Богданов пусть тоже идет сюда.
Майор откозырял, взглянул на Горчакова и почему-то подмигнул ему. Горчаков запрыгал на костыле к генералу.
— Разрешите… — вновь начал было он, но генерал не дослушал.
— А мы с тобой, Горчаков, подождем. Нам, кровь из носа, надо здесь продержаться! Ты это правильно учел.
Большое, посеревшее, красноглазое лицо его оставалось малоподвижно-сумрачным. Но то, что этот Горчаков, призывавший на оборону, и эта команда калек, тащившаяся в бой, являли собой скрытый укор ему — обвинение! — отозвалось в нем саднящей благодарностью. «Пока эти инвалиды готовы были сражаться, они не были побеждены — нет, они не были побеждены! — подумал сейчас командарм. — Пока они сами не посчитались со своим поражением, его и не было! Вот так — поражения не было!»