— Ох, славяне, до чего ж я о бане мечтаю!
— Ну, поел я, отогрелся… Картошка точно сахарная.
— Сказано тебе: «пионеров идеал».
— А книг тут у них богато. За всю жизнь не перечитаешь…
И сердце у Марии Александровны испуганно заколотилось, когда с противоположного конца стола чей-то крикливый голос проговорил:
— Ничего… Поляжем и не прочитамши.
Боец, вспоминавший о жене, рассмеялся глухим смехом.
— Для пули образование ничего не значит, это ты угадал, — отозвался он.
Но вот кто-то рядом, молчавший до сих пор, вдруг, точно очнувшись, выкрикнул:
— До чего ж они в огне смердят! Я про тапки. Меня дымом от одного накрыло…
— Три их сожгли ополченцы, — сказал боец, мечтавший о бане. — Орлы все-таки.
— Два… — поправил боец с крикливым голосом.
— Я лично свою трехлинеечку лучше уважаю, — сказал кто-то еще. — А эта самозарядная, образца сорокового года, чересчур ухода требует.
Будто искры от невидимого костра, проносились в черной, слепой ночи Марии Александровны эти случайные фразы и гасли, исчезая раньше, чем она успевала что-либо понять в их летучем свете. Более добрым показалось ей то, что интендантский командир, этот бойкий молодой человек-шарик, рассказывал Сергею Алексеевичу. Работа на реке сильно подвинулась, по его словам, и завтра к полудню примерно сожженный мост должен быть восстановлен.
— Завтра будем всех переправлять, — своим легким тенорком пообещал он. — Эвакуируем госпиталь, а также местное непризывное население — женщин, ребятишек. Немецкой авиации при данной погоде можно не опасаться.
— Приложите все усилия, чтобы начать переправу утром, — сказал Сергей Алексеевич и добавил: — Я, кажется, недооценил вас, товарищи фуражиры.
Вскоре он поднялся, сказал: «Я еще вернусь. Спасибо, дорогие дамы!» — и куда-то пошел вместе с командиром, который пил много чаю.
Заскребли по полу отодвигаемые стулья — гости начали расходиться. Встала Лена, за нею — Федерико, и внимание Марии Александровны перенеслось на этих молодых людей. Разговаривали они на французском языке, которого она не знала, но тем не менее их разговор ей не понравился. Лена в ее звуковом мире была хрупкой пикколо — наименьшим по величине и самым высоким по звучанию музыкальным инструментом. И диалог Лены и Федерико показался Марии Александровне диалогом пикколо — крохотной флейты — с автомобильным сигналом. Флейта чисто и звонко — невыносимо звонко о чем-то просила, а автомобильный гудок хрипло рявкал и похохатывал, как только и может, вероятно, похохатывать гудок.
Лена и Федерико перешли из библиотеки в зальце, и кто-то из оставшихся еще за столом проговорил с тоской в голосе:
— Колосок пшеничный!
Конечно, это относилось к Лене — к кому же еще? — не к Федерико же! Потом, обращаясь к Ольге Александровне, тот же печальный голос словно бы попросил:
— Уходить вам надо, хозяюшка! Вы же на самой передовой…
И тут Мария Александровна услышала то, чего так боялась: боец, мечтавший о бане, объявил с непонятной, дерзкой веселостью:
— Завтра фриц обязательно опять полезет! Это как дважды два. Будь готов, Иван Петров!
— Наш Коляскин уже готов, — отозвался крикливый голос на противоположном конце стола. — На моих глазах его — весь живот разворотило. Бояджан тоже готов. Скворцов готов, младший сержант.
Кто-то переспросил:
— Скворцов? Мы же с одного района.
Наступила короткая тишина… И Мария Александровна опять уловила шаги на чердаке: медленные, мягкие. Можно было подумать, что там бродит кошка, если бы в этих шагах не чувствовалось тяжести. Но кто он был, этот человек, и как он туда попал?
Сестра Оля пошла провожать гостей, а Настя принялась убирать со стола; с дребезжащим звоном падали в миску ножи и вилки. И под этот аккомпанемент раздался голос интендантского шофера с птичьей фамилией.
— Настя, — позвал Кулик, — Настя, не узнаешь, что ли?
После долгого молчания та спросила:
— Тоже воевали сегодня? Что у вас с рукой? В крови вся…
— Бревном садануло… Мы на мосту были, на переправе, — ответил Кулик. — Да чего там… Ты-то как?
— А так… Веселилась до упаду.
— Настя!.. — с виноватой интонацией вновь позвал он.
— Скоро двадцать два года, как Настя, — сказала она.
— А я об тебе весь день думал, — он утишил голос до шепота. — Не веришь?
И опять наступило молчание, только звякали тарелки в руках Насти.
— Обмыть надо руку и завязать, — сказала она. — Пойдемте, я вам завяжу.
Она пошла с тарелками, и Кулик потопал за нею.