— Как ты, Юзеф? — спросила она мягко. — О чем ты?
— Ни о чем!.. Так, фантазия… — Он перевел взгляд на нее. — Как ты?
— Надо ложиться, — сказала она. — Нам мало осталось.
— Да, да, последняя ночь… — Он не окончил фразы. — Нам здесь было хорошо… Ведь верно, Ирена?!
— Эти русские пани — прекрасные пани, — отозвалась она. — Я даже не впала, что такие есть.
— Мне здесь было просто сказочно… сказочно… — сказал он. — Я не прятался и не убегал. Я уже не помню, когда я не прятался и не убегал.
— Не надо, Юзеф! Как ты себя чувствуешь? Как твоя шея? Будем ее мазать? — спросила она.
— Знаешь, совсем хорошо! — он размотал ослабевший, хомутиком лежавший на шее бинт. — Я могу уже больше не бинтовать ее.
— Дай, я посмотрю.
Он нагнул голову, и пани Ирена, подняв свечу, внимательно оглядела его шею — длинную, бледную с коричневыми пятнышками от заживших нарывов.
— Слава Иисусу! — сказала она. — Тебе помогла эта мазь пани Ольги. Все-таки завяжи еще шею. Тебе нельзя простуживаться.
— Я завяжу, — сказал он.
Пани Ирена направилась к постели, сдернула покрывало и быстро и аккуратно сложила его — все, что она делала, получалось и быстро, и ловко, — но затем вдруг села на постель, и ее руки упали на колени.
— Устала, — она виновато улыбнулась, — а спать не хочется.
— Да, последняя ночь, — повторил он.
— Я не могу забыть этих двух раненых. Они так и не вышли из шока… Их так и отвезли.
Он кивнул.
— А что дождь пошел — это хорошо. Это даже очень хорошо… — сказала она. — Летать нельзя в такую погоду.
И они опять замолчали. В коридоре то усиливались, то ослабевали звуки шагов, слышались восклицания, неясный говор — люди расходились по своим углам… Шумел дождь за стенами.
Барановский присел боком к столу, потрогал зачем-то стеариновый наплыв на свече, отломал кусочек, помял, отбросил…
— А ты знаешь, обошлось… — заговорил он. — Я думал, что не смогу без музыки, я смогу… Я уже целую неделю не играл — и ничего. И я значительно лучше себя чувствую.
— Вот и хорошо, — сказала пани Ирена.
— Меня даже не волнует уже, что я не играю.
Это было, конечно, неправдой: Барановский не просто помнил все время о своей музыке, он непрестанно ощущал ее утрату, как можно ощущать некую часть себя, свою руку, когда лишишься ее… Дело в том, что после многих тяжелых припадков он и пани Ирена пришли к выводу, что он не должен и не будет пока что играть. Да он и не в состоянии был исполнить сейчас до конца ни одной пьесы: за пианино он разражался слезами, им овладевало отчаяние. И после последнего случая Барановский пообещал жене не прикасаться больше к клавишам.
— А когда мы с тобой опять заночуем в лесу, играть вообще будет не на чем, — сказал он. — В этом доме, между прочим, хорошее пианино, и не расстроенное…
— Когда кончится война, ты снова начнешь играть, — сказала пани Ирена; она-то понимала мужа.
Барановский резко мотнул головой; редкие, истончившиеся волосы — несмотря на молодость, двадцать пять лет, он уже сильно полысел — поднялись и воздушно заколебались над его макушкой.
— Юзеф, я тебя умоляю, — сказала она. — Мы должны надеяться. Это все, что мы можем…
— Да, да, мы должны надеяться, — повторил он. — Я все забываю, что мы должны надеяться.
— Юзеф, милый!.. — на ее круглом личике с тугими щечками мелькнула растерянность.
Он положил на стол руки и стал рассматривать свои пальцы.
— Обрубки, — сказал он. — Деревянные обрубки, они скоро совсем перестанут сгибаться… На что мне надеяться, моя добрая пани?!
— Кончится война, и ты все сможешь восстановить, всю свою технику.
Пани Ирена крепилась: она по опыту знала, что в такие минуты следует сохранять спокойствие.
— Главное для тебя — это полечить нервы, — сказала она.
— И не терять надежды! — подхватил он. — О, разумеется!.. Надежда потеряна — все потеряно.
Он начал раздражаться, голос его сделался визгливым.
— Мой любимый!.. — Она протянула к нему руку ладонью вверх. — Что же еще у нас осталось, кроме надежды?
И не слова, но этот жест, каким просят подаяние, заставил его умолкнуть.
— Прости меня, — после паузы сказал он.
— С надеждой нас уже трое. — Она через силу улыбнулась.