Но того, что случилось в действительности, он не мог себе представить и в самую скверную минуту. Мать, непохожая на себя, растрепавшаяся, тяжело ползала на коленях перед директором, простирала руки и что-то выкрикивала, мотая головой. Ее черный, с бахромой, платок валялся на полу, а из-под складок юбки, сбившейся на ногах, высовывались подошвы старых туфель с покривившимися каблуками. И нестерпимое чувство — не досада, не гнев на эту бесстыдно унизившуюся женщину, которая была его матерью, но обида за нее опалила Женю Серебрянникова.
Он поймал ее руку, стиснул и сам опустился, вернее, упал на колени.
— Зачем?.. Зачем?.. — Едва слышное, торопливое «зачем» только и слетало с его губ.
Самосуд потерял над собой всякий контроль.
— Черт!.. Черт!.. — заорал он. — Да вставайте же, черт возьми! С ума вы посходили!.. Анна Павловна!.. Вставайте немедленно!
Женя дернулся, как от удара, вскинул глаза. И Сергей Алексеевич, оторопев, умолк — так остро сверкнул их мгновенный, такой ненавидящий — иначе не скажешь — взгляд.
— Вы… вы не кричите… не смейте на… на маму! — выговорил Женя, будто вытолкнул слово за словом из схваченной спазмом глотки… — Это моя ма-ама… И вы не смеете… не смеете!
Стоя на коленях, он вытянулся и выставил вперед плечо, как бы готовясь отразить нападение. Согнутой рукой он прикрыл мать, и — что показалось Сергею Алексеевичу жутковатым — его тонкие пальцы с обломанными ногтями быстро шевелились, точно нажимая в воздухе на что-то невидимое.
— Да ты, брат, чего? — сказал Самосуд.
— Ничего! — выкрикнул мальчик. — А только вы не смеете…
— Женька, молчи! — вскрикнула Анна Павловна.
Появление Жени не удивило ее: в эти страшные дни она так напряженно думала о сыне, что словно бы и не расставалась с ним ни на минуту. И она всегда ждала его и невольно мягчела сердцем, когда видела… Но то, что сын поднял голос на Самосуда, испугало Анну Павловну: ведь тот мог рассердиться на Женю и ее отчаянные хлопоты пошли бы прахом.
— Ты-то как смеешь?! — закричала она. — Совесть есть у тебя? Проси прощения, Женька!
Схватившись за плечо сына, она медленно, неуклюже поднялась и одернула юбку. Женя взял с пола ее платок и тоже встал — он отворачивался и кусал губы.
— Воспитываешь вас, воспитываешь!.. — сказала Анна Павловна, не сводя с сына взгляда. — Проси у Сергея Алексеевича прощения, сынок! Нам век благодарить его надо за его доброту.
Женя отряхнул платок и протянул ей.
— На… покройся, — тихо попросил он.
Самосуд издал хриплый, отдаленно похожий на смешок звук.
— В драку со мной не полез, и то ладно, — сказал он.
Все сейчас казалось ему прекрасным в этом мальчике, даже его худоба и косой пробор на гладко, волосок к волоску причесанной голове, даже тощие, чуть кривые ноги, обутые в футбольные ботинки. «Сынок», — повторил мысленно Сергей Алексеевич, точно и вправду был отцом мальчика.
— Что же ты молчишь? — горестно проговорила Анна Павловна. — Погубитель мой!
— Я там… после, когда мы пойдем, — ответил с затруднением Женя.
Ему сделалось нехорошо, конфузно — хоть беги без оглядки. Не следовало, конечно — он уже понял это, — не следовало злиться на ни в чем не повинного Сергея Алексеевича. Но недоброе чувство к нему все не проходило у Жени: просто невозможно было забыть, как мать ползала у его ног.
— Сергей Алексеевич проявил к тебе гуманность, а ты нос задираешь, — сказала Анна Павловна. — До чего вы все самолюбивые!
— Ну что ты, мама! — И Женя виновато взглянул на Самосуда, но тут же отвел глаза — нет, он был не в силах просить сейчас у Сергея Алексеевича прощения, и тот, по неясной догадке, улыбнулся ему.
Женя быстро повернулся к матери.
— Я тебя очень люблю! — со всей искренностью проговорил он. — Тебя и всех вас, нашего деда люблю. Но пойми, поэтому я и не могу остаться. Понятно же! Иди домой, мамочка! Я тебя очень, очень люблю. Иди!..
Она потерянно, несчастно посмотрела на Сергея Алексеевича, потом опять на сына — она поняла только то, что все ее мольбы и ухищрения оказались напрасными и что сын уходит…
— Я тебя немного провожу, мамочка! Разрешите, я недалеко?.. — попросил Женя.
Сергей Алексеевич кивнул.
— До свидания, Анна Павловна! Душевно радуюсь за вас, — сказал он.
Она недоуменно, не соглашаясь, покачала головой.
…В назначенное время Самосуд вывел из школы на большак свой выпускной класс, называвшийся теперь третьей ротой. Строго говоря, в этом названии было большое преувеличение: из ребят одного его класса никак не могло получиться целой роты. А к тому же число их в последнюю неделю еще уменьшилось: близнецов Лиду и Лелю Свешниковых увезли из Спасского родители; Костя Попович — связист — заболел: схватил «свинку» и остался покамест дома. Таким образом, у Самосуда не набралось здесь и полного взвода — всего лишь двадцать шесть человек уходили с ним сегодня на базу отряда. Но, называя свою молодежь ротой, он рассчитывал придать ей больше уверенности в себе и силы. Весь свой пока еще не слишком многочисленный отряд он называл полком «имени Красной гвардии», хотя и первая, и вторая «взрослые» роты этого полка (формировавшиеся на самой базе) вкупе с третьей комсомольской не составили бы и одного полного батальона.