Возились и разговаривали за занавеской.
- Это я, Акбопеш. Тише...- узнал шофер приглушенный шепот Косиманова.
- Что вы ищете? Дверь не здесь.
- Тише. Я не дверь...
- Что вам надо?
- Тише! Проснутся же... Акбопеш, можно мне сесть возле тебя? Вот тут.
Молодая женщина вся подобралась под одеялом. Руки гостя лихорадочно шарили, пытаясь добраться до нее.
- Уходите!
- Акбопеш, я хотел тебе сказать одно слово.
- Какое может быть слово ночью?
- Ну... сама понимаешь. Только тише, тише.
- Уходите! Завтра скажете.
- Акбопеш, ну почему ты так? Ты же не ребенок... Дай хоть к руке притронуться.
Косиманову удалось наконец запустить под одеяло руку. Акбопе вскочила, но гость успел схватить ее.
- Пустите! Как вам не стыдно!
Она вырвалась и бросилась в переднюю комнату. Косиманов выскочил следом за ней.
Неожиданно в дверях комнаты показалась богатырская фигура шофера Оспана.
- Что тут за скандал?- проговорил он хриплым со сна голосом.
Косиманов разом отрезвел. Стараясь не столкнуться с маячившей на пороге фигурой шофера, он проскользнул обратно в горницу и проворно нырнул под одеяло.
- Честь, совесть у тебя где?- возмущенно проговорил Оспан.
Косиманов, забившись на кровать, не подавал голоса.
Акбопе в слезах бросилась на грудь шофера. Рыданья сотрясали все ее тело.
- Думает, раз вдова, так и нахальничать можно. А ведь не чужие... Или Жалила не стало, так можно. Какой позор!
- Ну, ну, не плачь,- бормотал Оспан, неловко обнимая женщину за горячие покатые плечи. В горе и отчаянии она прижимались к нему изо всех сил, и он, смущенный всем этим, сбивчиво говорил какие-то ласковые нежные слова и даже поцеловал ее, наклонившись, в голову. На какой-то миг Акбопе забылась, где она и что с ней происходит, ей показалось что не заезжему шоферу, а Жалилу, живому и как всегда ласковому, выкладывает она свои накопившиеся обиды, и слезы женщины, крупные, горячие, как свинец, падали на могучую, словно наковальня, грудь шофера.
Утром Косиманов поднялся ни свет ни заря и, не позавтракав, не попрощавшись, убрался со двора. Он понимал, что после ночного происшествия возвращение в дом тестя ему будет заказано.
С этой ночи Акбопе окончательно замкнулась в себе. Как этот одинокий дом сторонился от всего, что было в степи, так и Акбопе отдалилась от своих домашних. Дом, где она была когда-то счастлива с Жалилом, теперь казался ей постылым и чужим. Она чувствовала себя в нем гостьей, временным человеком на постоялом дворе.
Состояние невестки не укрылось от стариков. И чем дальше, тем больше назревал разрыв. Свекор и свекровь, исподтишка наблюдая за Акбопе, не считали себя вправе укорять ее.
Целый год со дня смерти Жалила она вела себя так, словно он был жив и должен вот-вот вернуться. Но сколько же можно ждать покойного?
Старая Жамиш несколько раз порывалась поговорить с мужем, но, зная его строгий и крутой нрав, оставляла эту затею. А сам Карасай, давно уже заметив в невестке перемену, считал позором советоваться с женой, с бабой, которая, конечно, ничего путного не может подсказать мужчине. Так, каждый в одиночку, они носили в себе нарастающую тревогу, и эта тревога особенно давала знать в долгие зимние ночи, когда нет сна и в голову лезут всякие тяжелые предчувствия,- как вдруг случилось событие, поставившее все на свои места.
Таким событием было письмо Акбопе.
С той памятной ночи, когда в доме ночевал Косиманов, молодая женщина ходила сама не своя. Занятая мыслями, она совсем не замечала настороженного внимания домашних. Через несколько дней она решилась и уселась писать письмо своим родным.
«Аке, апа1,- вывела она на самом верху чистой страницы.- Сколько раз вы говорили мне, и я до сих пор помню это: что суждено богом, от того не уйти. Да, так оно и получилось. Похоронив Жалила, я осталась одна, вся в слезах и с двумя малыми сиротами. Что же мне теперь делать? И я решила: буду в доме, чтоб не пустовало его место. Я думала, что если не сам Жалил, то уж его дух, его душа будут спокойны... Однако живой должен думать о жизни. У меня на руках двое детей, и я хочу, чтобы они выросли, стали людьми и не чувствовали себя сиротами. Дед и бабушка, конечно, не чают в них души и делают все, чтобы внуки были счастливы. И все же Жалила нет, и отца им никто не заменит. Я это понимаю, особенно сейчас, когда уже прошел целый год. Мало-помалу я начинаю чувствовать себя чужой в этом доме, хотя все относятся ко мне, как к родной. Но... я-то вижу, и с этим уж ничего не поделаешь. Я здесь становлюсь чужой, на меня смотрят как на обиженную судьбой, как на вдову,