- Я же тебя честно прошу сказать,- возмутился я,- может, не совсем уж так плохо, а?
Но Аплаш и бровью не повел, будто не слышал моих умоляющих слов, только посмотрел на меня сверху вниз (он был самым старшим среди нас), словно я уже совсем пропащий и ни к чему теперь больше не пригодный. И зашагал к юрте, возле которой поднималась тонкая струйка дыма. День подходил к концу, и наши старики, которые руководили мальчишками на сенокосе, уже взялись готовить ужин.
Я топтался на месте, не зная, что делать. Еще раз легонько, чтобы не закричать от боли, ощупал лицо. «Да, наверно, прав Аплаш: настоящий арбуз! Только мягкий и красный не внутри, а снаружи. Как бы взглянуть на себя? Но где же тут зеркало? Сенокос ведь»,- рассуждал я сам с собой. И вдруг вспомнил, что здесь есть дед Аускен. «Он же с нами!»- обрадовался я и направился к юрте.
- Ничего с тобой не случится,- даже не думая доставать свое зеркальце, отмахнулся старик,- подумаешь, овод укусил! Не ты первый, не ты последний.
Я пошел обратно, к речушке. Но в наступающих сумерках разглядеть лицо не удалось: в воде маячил какой-то расплывшийся силуэт. Ни глаз, ни носа, ничего не видать.
Начал опять клянчить у Аускена, уверять его, что буду очень осторожен и не разобью зеркала. Он не давал его никому, потому что боялся - разобьют, а где его теперь купишь? Война, она все прибрала да попрятала, так говорят нам старики, а из тайников этих никогда и ничто не возвращается.
И не расстается со своим зеркалом Аускен уже года три. Он никогда не был женат, всю жизнь не думал о своей внешности. А тут с ним вдруг приключилось такое! Стал опрятно одеваться, подстригать ножницами усы, маленькую, торчащую бородку, выбривать щеки вокруг нее. Вот тогда-то и появилось у него зеркальце, с которым он нигде не расстается: ни дома, ни в гостях, ни на работе.
Каждый вечер, когда в домах аула люди собираются у своих очагов, Аускен отправляется по гостям. Сидит долго, неторопливо ведя разговоры. Больше всего он любит побеседовать с женщинами.
Наконец Аускену надоело мое нытье, и он извлек из своего глубоченного, как степной колодец, кармана бесценное зеркальце.
- На! Только не сломай,- еще раз предупредил он меня.
Напрасно я возился столько с этим маленьким осколком: в нем отражалось только что-то одно - или узкий, совсем заплывший глаз, или часть носа, даже не вся шишка! Всего лица мне так и не удалось разглядеть, как я ни вертел и ни двигал этот блестящий предмет. Так я и не понял: прав Аплаш насчет арбуза или нет.
Когда все собрались за ужином и пили чай, аксакал Жусуп пожалел меня:
- Ты с глазом не шути, дорогой! Совсем он у тебя плох. Сегодня же отправляйся домой, да смотри не застуди - ночью ветер холодный!
Шалтек, наш бригадир, весь потный от чая, услышав такую речь, недовольно поставил пиалу на дастархан и смахнул капли с лица:
- Ой, Жусеке, вечно вы из мухи слона делаете. Через день-два все пройдет!
После этих слов бригадира ребята будто сорвались:
- А кого завтра на грабли посадим?- не по возрасту смело заговорил Рахим, недовольно посматривая на старого Жусупа.
- Когда у меня палец распух, я же не бросал работу!- подхватил недовольно Ескен, самый маленький из нас.
- Ты что, захотел стать инвалидом?- раздалось над самым моим ухом из-за спины.
Потом кто-то больно ущипнул меня за бок, и я, устыдившись насмешек товарищей, стал отказываться от возвращения домой в такое горячее время. Но случилось все так, как сказал дедушка Жусуп.
- Ты что же Шалтек,- посмотрел он строго и осуждающе на бригадира,- люди стареют, а ты с каждым днем все больше и больше в детство впадаешь? Кому же неизвестно, что людей у нас не хватает? Дети за взрослых работают! Но почему он должен из-за этого глаз своих лишаться?! Ну, если ты знаешь больше врача - лечи! Не можешь? А кто отвечать будет, если мальцу хуже станет, а?- и Жусуп обвел всех внимательным взглядом.
Никто больше не посмел ему перечить.
На следующее утро меня отправили домой. На лицах моих товарищей, да и взрослых, я не увидел ни тени укора.
Если сказать всю правду, то возвращался я домой со страхом, отругает меня бабушка за мою опухоль! Больше всего я, конечно, боялся бабушки. И на это были свои веские причины.
Думал я еще и о другом. Об Ырыскельды, который нежданно вернулся с фронта. Ничего не писал домой из госпиталя и вот, как снег на голову свалился... Вот и я еду домой, будто раненый. Только бабушка моя не обрадуется такому возвращению и не устроит той, какой вчера был в доме Ырыскельды.
Люди нашего аула очень любят веселье. Празднуют по любому поводу: купил ли кто обновку, появился ли в доме с криком и плачем новорожденный, или семилетний малыш впервые переступил порог школы. Да мало ли что случается в каждом аульном доме такого, что, по мнению взрослых, должно быть обязательно отмечено не только членами семьи и родственниками, но и всеми, кто живет по соседству. Ведь о случившемся радостном событии должны знать все жители аула. Вот и приглашают к праздничному застолью, если не весь аул, то по крайней мере, всех родичей и соседей. А уж они-то разнесут эту весть не только по аулу.