У каждого дома горят очаги, от них медленно расплывается дым, поднимаясь вверх тонкими струйками. Коровы, измученные днем укусами слепней и комаров, разлеглись у самых очагов и дремлют. И только не лежится телятам, они, будто не наиграв-
шись за день, то и дело бодают друг друга, разгребая копытами старые кучки золы вокруг очагов.
Хоть я и сам бываю грубоват, но скажу без утайки, что наши мальчишки очень похожи на этих задиристых, неуемных бычков. После тяжелого рабочего дня, когда гудят от усталости руки и ноги, когда кажется - нет уже больше сил, стоит только добраться до дома и что-нибудь поесть, как непонятная сила влечет тебя на улицу, откуда уже доносятся голоса твоих друзей.
Вот и сейчас я, едва расправившись с едой, уже спешу к дому, где собрались гости. Дом Калимы, тихий, безлюдный все эти годы, сегодня гудит, будто улей. Люди то и дело заходят и выходят в освещенный проем двери, у многих засучены рукава - это они помогают хозяйке в праздничных хлопотах. То и дело раздающиеся голоса далеко разносятся в ночной тиши:
- Эй, Кайныш!- слышится совсем рядом,- ты за ситом идешь? Захвати по пути блюдо для мяса. Да побыстрей только!
- Ойбай! Самовар-то прогорел! Эй ты, пострел,- раздается другой голос,- принеси-ка скорее щепок!
У дома, за оградой, скопилась целая свора собак, собравшихся сюда со всего аула: учуяли запах крови забитого еще утром бычка.
И уже у самых дверей, раскрытых настежь, слышится чей-то недовольный голос:
- Да уберите вы ноги с прохода! Не зайти, не выйти, а тут самовар скоро нести!
Я спешил увидеть Ырыскельды не потому, что хотелось посмотреть на человека, который вернулся с фронта. Такое желание у нас было в самом начале, когда стали возвращаться первые фронтовики. Нам хотелось посмотреть, как они изменились, и теперь мы уже знали, что военная форма делает человека стройным, подтянутым. Эти люди совсем не походили на прежних жигитов, которые не следили за своим
внешним видом и ходили как попало, вразвалочку. Теперь это были настоящие солдаты, которым не страшен никакой враг.
И еще очень интересно вот что: все, вернувшиеся с фронта, хорошо говорят по-русски. Некоторые даже забыли кое-какие казахские слова. А с сыном Бер- кимбая Дуйсенбаем даже приключилась совсем смешная история, над которой долго смеялись в ауле. Первые дни он не мог даже разговаривать на родном языке, а когда однажды в гостях перед ним, как перед почетным гостем, рассыпали на столе баурсаки, он удивленно спросил по-русски: «Что это за шарики?» И отказался их есть. Председатель колхоза посчитал его большим знатоком русского языка и отправил в Омск за запасными частями к комбайнам и другими деталями, а он, забыв их казахские названия, вернулся ни с чем: не мог вспомнить, что ему наказывал председатель.
После этого он еще с месяц походил по аулу, словно глухонемой, а потом вдруг заговорил по-казахски, как прежде.
Вот такая комичная история приключилась с сыном Беркимбая. Помню, долго потешались над ним и взрослые, и детвора. Все остальные фронтовики сразу принимались за свою работу, как говорится, засучив рукава, потому над ними никто и не потешался. Ырыскельды не походил ни на одного из жигитов нашего аула. Еще перед войной его любили все наши мальчишки. Любили за веселый характер, за то, что он был мастер рассказывать всякие удивительные истории. Самые простые, будничные дела, на которые никто не обращал внимания, он умел так интересно преподнести, приукрасить, что мы готовы были слушать его и день и ночь. Взрослые подсмеивались над нами, мол, им головы морочат, а они верят во всю эту брехню. Но мы не обращали внимания на взрослых, нам нравились выдумки Ырыскельды.
И вот я спешил увидеть нашего общего любимца. Переступив порог дома, я очутился в маленькой комнате, где как раз собрались мальчишки. Все устроились на полу, подобрав под себя ноги. Ырыскельды высоко возвышался над собравшимися, хотя и сидел на маленькой детской табуретке. Детвора, прижавшись друг к другу, сидит, раскрыв рты, с восхищением слушает фронтовые истории Ырыскельды. В комнате жарко, но рассказчик сидит в гимнастерке, застегнутой на все пуговицы и время от времени, засунув сверху два больших пальца за ремень, расправляет под ним гимнастерку. Так, наверное, делают только такие бравые солдаты, как наш Ырыскельды.
Я, осторожно ступая между сидящими, подошел к нему, молча протянул руку, тихо поздоровался и присел у самых его ног, рядом с Аплашем. Не успел я еще устроиться, как Аплаш ткнул меня в бок и зашептал в самое ухо: «Скажи агаю: с приездом!»