Вот такая моя бабушка, на весь аул - единственная!
И в доме она - самая главная.
Вот почему, подъезжая к дому, я больше всегда боялся не маму, а бабушку. Ох, и достанется мне от нее за распухшее лицо!
Проскочить домой незамеченным не удалось, хотя бабушка разговаривала у ворот с молодой соседкой и стояла ко мне спиной.
- Ой,- увидев меня, испугалась соседка.- Что с ним?
- Ойбай!- не своим голосом закричала бабушка,- да ты синюшный весь! Это какой шайтан тебя разделал?
Я рассказал всю правду.
- Что делать с тобой? С глазом не случилось бы чего,- засуетилась озабоченная бабушка, но тут же взялась меня отчитывать.- Вот ты у меня теперь поиграешь! Нечего было вчера в гости таскаться. Лучше бы выспался да на работу нормальным пошел. Ух, ты!- и она так обожгла меня своим взглядом, что я и про боль свою забыл.- Из дома больше - ни шагу! Слышишь?
Я отмалчивался. Она подошла к телеге, взяла клок сена, что-то прошептала над ним и повертела его перед самым моим носом. Отправила спать.
Но наутро опухоль на лице ничуть не уменьшилась. Бабушка прикладывала к ней чайные примочки, долго парила над горячей картошкой. Я безропотно выполнял все ее приказания. А перед самым сном она принесла откуда-то кусок свежей, еще совсем теплой бараньей селезенки, приложила ее на опухоль и привязала чистой тряпкой.
Сознаюсь: первое время я даже радовался, что у меня заболел глаз. Теперь не надо ездить на сенокос и жариться там на солнце. В любую минуту я могу развалиться в прохладной комнате. И буду лежать, ничего не делая, сколько мне захочется. Лежи и мечтай!
К. тому же я избавился от стариковских ругательств. Тут и без них выматываешься из сил - вилы в руках не держатся, а они только и знают поучать да отчитывать:
- Не так вилы держишь! Вот так держи! Вот так!- и поднимают чуть ли не целую копну на стог. Разве за ними угонишься?
Но вечером на полевом стане, после чаепития, старики заводят разговор. И кто-нибудь обязательно начнет жалеть нас мальчишек:
- Что ты с мальцом поделаешь? Кричи на него, не кричи - силенки у него все равно не прибавится. Смотришь на него, бедного, как он под тяжестью весь прогнулся, душа слезами обливается...
- А не подстегивать их, не кричать,- вступает в разговор другой,- они раскиснут совсем, а тогда какие из них работники? Да, такое несчастье свалилось на их головы.
- Дети совсем, им бы бегать сейчас, играть, а они за взрослых должны работать. Охо-хо,- замолкает старик и после большой паузы продолжает:- Все бы эти напасти - да самому Гитлеру проклятому! Отольются ему еще людские слезы,- грозит в наступившие сумерки аксакал.
А утром они снова поднимают нас на работу чуть свет. Что делать? Война!
Но мой отдых длился недолго. Мне было стыдно целые дни проводить среди аульных малышей, надоело возиться с ними. Я стал скучать по сенокосу. Опухоль вокруг глаза опала и теперь не было повода отсиживаться дома. Да к тому Шалтек уже дважды приходил к нам - звал на работу. Но оба раза бабушка напускалась на него:
- Ты что? Какая же ему сейчас работа, если у него болезнь какая-то непонятная! Я сама знаю, когда ему на работу идти!
- Хорошо, хорошо,- оправдывался он,- я скажу бригадиру. Мы подождем, когда он поправится.
На сенокос я так и не попал в то лето, хотя совсем было собрался к своим ребятам, но со мной приключилась история.
В тот день я окончательно снял повязку, дома делать было нечего и, чтобы как-то развлечься, решил в последний раз поиграть с привязавшимися ко мне за время болезни ребятишками. Стали играть в прятки, но веселья не получилось, я только намучился с этими коротышками, которые и считать не могли. Просто смех разбирает, когда стоит кто-нибудь из них, отвернувшись к забору, и выкрикивает:
- Лас, два, десять, двацать, пять...
А другой что-то шепчет себе под нос, а потом вдруг выкрикивает: «Сорок!» Будто бы и вправду досчитал до сорока, после чего галившему надо идти искать.
Некоторые совсем не вели счет, а подождав какое- то время, спрашивали спрятавшихся:
- Все?
- Нет!- отвечали ему с разных сторон,- еще чуточку!
Да и укрывшихся за сараями, домами, телегами, пустыми бочками совсем нетрудно было найти. У них просто не хватало терпения сидеть в одиночестве, и они то и дело высовывались из-за своих укрытий.
Мне все это порядком надоело, но и домой идти не хотелось и я, когда как раз галил самый нерасторопный из всех Майдан, забрался на стог сена, который на днях поставили рядом с сараем, разрыл еще свежую траву, улегся поудобнее на спину и стал смотреть в небо.