Карлыгайн остановила лошадь, сказала, чтоб я слез с нее, а сама достала бабушкино старенькое пальто, которое было приторочено к седлу, и заставила меня надеть его. Я отказывался, говорил, чтобы она сама надела, но Карлыгайн не послушалась, натянула его на меня. Я стал согреваться. А она сняла с головы промокший насквозь платок и, не выжимая его, принялась часто-часто вытирать лицо, потому что дождь заливал глаза.
У овец положение было еще хуже. Лишившись своих теплых «шуб»» они и так-то дрожали и ежились под дождем, а тут еще этот холодный ветер! Да и дождь не утихал ни на минуту, дорога, скрытая теперь под водой, напомнила широкий извилистый арык. Мы еле брели по этой непролазной слякоти, увязая в ней то и дело.
Когда стало темнеть, мы вышли к зарослям тростника, среди которого попадались редкие чахлые деревца, и решили загнать отару сюда, чтоб хоть как-то защитить бедных животных от ветра. Овцы сбились в кучу и замерли. Они уже не блеяли и не жевали свою жвачку, а сбились в кучу и замерли, словно камни. Мы с Карлыгайн натаскали под крайнее дерево наломанного тростника, уложили его в большую кучу и сели, прижавшись друг к другу. Пальто бабушкино промокло, стало тяжелым, жестким и уже не согревало как вначале. Карлыгайн как могла прикрывала меня от дождя, хотя сама дрожала всем телом. Она сокрушалась:
- И зачем я взяла тебя с собой? Почему не уехал, когда я просила тебя? Бедный мой, бедный...
Увязавшийся за нами пес Актас, как только случилась непогода и стал накрапывать дождь, несколько раз подбегал то к Карлыгайн, то ко мне и с лаем кидался в сторону дома, словно звал вернуться к теплу, под надежную крышу. И сейчас, видно, обидевшись на нас за то, что мы его не послушали, забрался куда-то в заросли и не подавал голоса.
Мы сидели молча, думая каждый о своем. Я уже строил планы, как буду завтра рассказывать своим товарищам о наших ночных приключениях. Конечно, надо обязательно что-то прибавить. Ну, хотя бы, как я «спасал» овец на переправе, когда двух, самых слабых, снесло течением и закрутило в воронке... А может, что- то еще... Но вот что, я никак пока придумать не мог.
И мне захотелось узнать, о чем думает Карлыгайн. Она, словно угадав мои мысли, тихо заговорила:
- Ничего, родной! Что нам эта дождевая вода может сделать? Это еще не беда, а вот там, на фронте, нашему Идрису каково? Свинцовый дождь пострашнее нашего. А люди и там выживают, не боятся. Надо и нам держаться...
Если говорить честно, то я почему-то все это время, пока мы гнали свою отару, не вспомнил об отце. А теперь, после слов Карлыгайн, стал представлять его идущим навстречу свинцовому ливню. И перед глазами вставали картины, о которых так здорово рассказывал Ырыскельды в тот вечер, когда был той. Вот красные бойцы смело идут во весь рост на окопы врага, впереди всех - мой отец. Пули светятся, словно сорвавшиеся с неба звезды, и ливнем несутся им навстречу. И не могут сразить смельчаков!
Эх, если бы я был сейчас с ними рядом! Оторвало бы мне ногу, и вернулся бы домой на костылях. Бабушка и Карлыгайн такой бы пир закатили! Почище, чем в доме Ырыскельды. Для всех мальчишек аула я отдельный бы устроил той. Вся грудь моя была бы в золотых медалях, которые звенели бы при малейшем моем движении. А я бы сидел в самом центре гостей и рассказывал им фронтовые истории. А потом я собрал бы всех малышей аула и...
Громкий тревожный лай Актаса, выскочившего из своего укрытия, прервал мои мысли.
- Волка почуял,- сказала Карлыгайн каким-то незнакомым голосом и с трудом поднялась на ноги. У меня внутри что-то екнуло и будто оборвалось.
Актас заливался лаем, кидался в темноту, возвращался к нам, будто просил поддержки, опять уносился куда-то вперед и, возвращаясь с визгом, прятался за наши спины. Карлыгайн, схватив курук - свою длинную чабанскую палку - обежала вокруг отары. Я ухватился за ее подол и не отставал ни на шаг. Актас, увидел нашу смелость, пулей полетел во тьму. Долго лаял, заглушаемый шумом дождя, потом вернулся к нам, скулил и скреб раскисшую землю, разбрасывая комки грязи.
И тут, совсем рядом, раздался протяжный, раздирающий душу вой. К. нему присоединился второй, третий. Потом послышалось несколько голосов, что мне показалось, что целая сотня волков окружила нас плотным кольцом. Я хотел крикнуть Актаса, но не услышал своего голоса и подумал, что так, может, и лучше: зачем дразнить волков.
Раньше я слышал, что волчьи глаза ночью светятся огнем. Я напрягал все свое зрение, чтобы разглядеть сквозь дождь и темень эти огоньки, наводившие на всех страх. И вдруг что-то огненно-зеленое блеснуло прямо перед нами, совсем рядом с отарой. Актас опять залился лаем, но кинуться в ту сторону не решался. Зеленые огоньки, величиной с пуговицу, начали вспыхивать то здесь, то там. И только не двигались одни, уставившись на нас. «Разглядывает!»- мелькнуло в голове и вдруг перед глазами моими поплыли большие разноцветные круги, яркие, как сама радуга!