Не помня себе, я заорал во все горло:
- Айт! Айт!- и начал прыгать, хлопать в ладоши, бить себя по мокрой одежде и издавать такие пронзительные звуки, которых я никогда и не слыхал прежде.
Оказывается, крик помогает самому человеку, попавшему в беду. Я осмелел, а может, и обезумел от испуга, но теперь мне было все равно, и я стал бегать с этими раздирающими душу воплями то с одной стороны, то с другой. И не сразу заметил, что Карлыгайн тоже кричит и хлопает палкой по сырой земле, по тростнику и стволам деревьев где-то с противоположной стороны отары, Актас угрожающе лает - с третьей. Теперь я еще быстрей перебегал с места на место и кричал на разные голоса, потому что голос срывался: то был тонким, пискливым, то грубым. Прислушавшись, я не узнал себя. Кричал будто не один человек, а несколько.
И мы подняли такой шум на всю степь, что могло показаться: весь аул прибежал к нам на помощь.
В такой беготне нас и застало утро. Небо просветлело, дождь стих. Никаких волков вокруг не было. И только Актас, охрипший за ночь и растянувшийся теперь на куче подсыхающего тростника, изредка вскидывал голову и издавал слабое рычание.
Овцы, сбившиеся в кучу, не подавали признаков жизни. Никакие наши окрики не могли сдвинуть их с места. Карлыгайн подошла к старой овце, лежащей на сырой земле, и испугалась: усталые, больные глаза животного смотрели на нас остекленело. Мы кое-как подняли овцу на ноги, но она тут же опустилась на передние колени и беспомощно распласталась на земле. Таких овец, которых невозможно было поднять на ноги, оказалось много. Вот почему нам и не удалось стронуть отару с места.
- Что делать будем?- чуть не плакала Карлыгайн.- Поезжай в аул, расскажи председателю, какая случилась с нами беда.- Ее высохшие, потрескавшиеся губы еле шевелились.- Пусть людей пришлет да быков запряжет в телегу, чтобы перевести обессиленных овец.
Я никак не мог взобраться на коня: мешала мокрая, тяжелая одежда. Карлыгайн подталкивала меня подмышки, но силы ее иссякли, и я беспомощно падал на землю. Лошадь, понуро опустив голову, словно не замечала нас. Наконец я кое-как вполз на седло, долго барахтался в своем мокром одеянии, пока уселся как следует. Я посмотрел на Карлыгайн и чуть не заплакал, так невыносимо жалко стало ее. И почему я только не отдал ей тогда, перед дождем, бабушкино пальто! Не брала, не хотела. И все равно надо было бросить его ей, а не напяливать на себя. Никогда не прощу себе этого! До конца своих дней буду казнить себя за это!..
Лошадь уносила меня все дальше и дальше от этого черного места, я подгонял ее изо всех сил. Слезы заливали мое лицо.
Когда подъехал к аулу, не сразу узнал его: все улицы залиты водой, соломенные крыши сараев провалились, изгороди у домов повалены, нигде не видно ни души. В ограде нашего дома - целое море, которое не обойти. Вот бабушка и таскает сюда из комнаты ведрами мутную дождевую воду, которая залила весь пол. Увидев меня, она задержалась на пороге и спросила:
- Где Карлыгайн?- и принялась проклинать бога, который наделал вот такой беды.
В комнате не было сухого места. Промокшая постель завернута в кошму и уложена на табуретки среди помещения, в печи дымил и никак не хотел разгораться намокший кизяк. Я поискал глазами сестренку, но ее нигде не было.
- Карлыгаш, ты где?- громко позвал я.
- Здесь!- непонятно откуда донесся ее голосок и послышался беззаботный смех.
Я еще раз огляделся вокруг, но никого в комнате не было.
- Да здесь я, здесь!- раздался из большого деревянного ящика, стоящего в углу на широкой скамье, ее весело звенящий голосок. Она приподняла крышку и озорно уставилась на меня.- Это бабушка устроила мне здесь местечко!- похвалилась она,- тут и подушка, и одеяло. Тепло, тепло! И дождик с потолка не капает, вот!
В ауле, как сказала бабушка, остались только старики да малые дети, все с утра отправились на фермы и в поле, чтобы подремонтировать развалившиеся базы, собрать и просушить сено, которое не успели перевезти с лугов к зимовкам скота. Я обсушился и тут же поехал разыскивать председателя Садыка.
На другой день люди привезли домой Карлыгайн. С телеги ее сняли и принесли в дом на руках. Она не шевелилась и не открывала своих черных красивых глаз. Я слышал, как приехавшие рассказывали, что нашли ее у отары уже без памяти. Десяток овец погибло и только двоих успели прирезать.