Только к ночи Карлыгайн пришла в себя, но она еле шевелила губами и ничего нельзя было понять, что она говорит.
- Бредит, бедная,- сказала бабушка,- как бы жар не запек ей кровь...
В начале войны в ауле был свой врач - молодая девушка, но она куда-то неожиданно исчезла. Говорили, что уехала в райцентр, а оттуда попросилась на фронт. И вот с тех пор всех тяжелобольных приходилось возить в райцентр.
Утром у нашего дома остановилась телега, запряженная парой лошадей. Появившийся на пороге Ырыскельды сказал бабушке, что едет в райцентр и возьмет с собой Карлыгайн, чтоб показать врачам. Бабушка одела ее потеплей и, постелив на телегу большую кошму, укутала больную со всех сторон. Ырыскельды, не сказав больше ни слова, вскочил на сиденье и быстро погнал лошадей.
- Байбише, куда это вы отправили свою Карлыгайн?- остановился проходивший мимо аульный мулла Шам- шуали.
- В райцентр, к доктору,- неохотно ответила бабушка.
Кривой глаз муллы зло сощурился, и старик ехидно сказал:
- Если божья кара постигнет вас, я тогда скажу - мало! Да как же можно, чтобы такой пожилой человек, как вы, позволили отдать ее в руки неверных!
- Да как язык поворачивается у вас так говорить о больном человеке?- замахала на него руками бабушка и тут же скрылась за дверью.
Я слушал этот разговор и не мог, конечно, даже предположить, что очень скоро мы с бабушкой попадем в зависимость от этого злого косоглазого старика, которого в ауле все называли муллой.
Глава 3
У меня все чаще стали болеть глаза и не только тот, который мне покусали слепни на сенокосе, но и второй - здоровый. Чего только не делала со мной бабушка, чем только не лечила. Вроде бы и лучше станет, но не надолго. И бабушка устала, потеряла всякую надежду, хотя у нее и легкая рука, как говорили о ней в ауле.
В детстве я часто болел. Помню, как загорится лицо, тело начнет разламывать. Бабушка посмотрит на мое бледное лицо, приложит ладонь ко лбу и без всякого градусника скажет:
- Э-э, да ты весь горишь. Чтоб провалились твои дурацкие игры!
Она укладывала меня в постель, и мы оба ждали с нетерпением наступления темноты. А как только начинало садиться солнце, я сбрасывал с себя одежду и подставлял бабушке спину.
- Бисмилла,- говорит бабушка, набирает в рот холодной воды и с шумом брызгает на меня.
Я вздрагиваю, хотя и жду этой процедуры, корчусь, выгибаю спину, как рыба, выброшенная на сушу. Только бабушка не обращает на это никакого внимания и не прекращает своего занятия, пока я весь не становлюсь мокрым. Она вся занята самим процессом «лечения»: она трижды проносит кесешку над моей головой и всякий раз приговаривает: «Сбереги от бед, сбереги от бед!» Ставит ее передо мной на стол и заставляет повторить за ней трижды «тьфу, тьфу, тьфу!»
И тут я вспоминаю, что Карлыгайн, когда укладывала первый раз после рождения мою сестренку в колыбель, точно так же водила над ней зажженной спичкой. Значит, это она у бабушки научилась.
И вот, повторив за бабушкой ее магическое «тьфу», дрожа весь от холода, кидаюсь в приготовленную для меня постель. Бабушка укрывает меня одеялами, всякой одеждой, которая оказывается у нее под
руками. Я лежу, укрытый с головой, под этим тяжеленным ворохом тряпья и, задыхаясь, сжимаю кулаки, чтобы сдержать дрожь всего тела. Потом начинаю покрываться с ног до головы мелким потом. Дышать трудно, и я потихоньку приподнимаю край одеяла у самого носа, но так, чтобы не заметила бабушка. Если она увидит, то тут же обрушится на меня:
- Терпи, сорванец! Простужаться не будешь! Не умрешь, не задохнешься!- и укутает еще старательнее.
Теплю. Горький пот покрывает всю голову, заливает глаза, и я умоляю бабушку:
- Не могу больше! Пот ручьями льет!
- Молчи! Пусть льет. Это у тебя простуда выходит.
И действительно, на другой день встаю совершенно здоровым, бодрым. Аппетит такой, будто с улицы прибежал только. Правда, глаза ввалились да осунулось лицо. Но это, я знаю, через день другой пройдет.
Сколько помню себя, бабушка всегда поднимала меня на ноги. Она была моим единственным врачом. И я верил, что ей удастся вылечить и мои глаза. Но на этот раз она оказалась бессильной. И вот тогда в нашем доме и появился тот самый косоглазый старик Шам- шуали, который ругал бабушку, когда Карлыгайн увозили в больницу.
До войны, когда все мужчины аула были дома, этого невзрачного старикашку никто и не замечал. А вот за эти годы он стал авторитетным человеком на селе. Теперь его звали муллой, хотя раньше этого слова никто и не произносил, и он ходил по домам. Родился ли ребенок, умер ли старик - Шамшуали тут как тут. Шептал какие-то молитвы, распоряжался в чужом доме, как в своем, за столом сидел на самом почетном месте и не стеснялся уносить с собой последний кусок из этого дома.