Старухи-соседки, неслышно открывая дверь, почему-то на цыпочках подходят к бабушке, сидящей у постели Карлыгайн, что-то шепчут ей на ухо, так же тихо уходят из дома, потом появляются вновь. Только раз донесся до меня еле различимый вопрос: «Как она?» Бабушка каким-то незнакомым мне голосом ответила: «Уснула, бедняжка. Отпустило вроде ее, вся надежда на господа бога теперь... Все в его власти...»
Потом старухи, о чем-то пошептавшись с бабушкой, перестали заходить. Мулла Шамшуали, так и не дождавшись чего-то, прикорнул тут же на полу, положив под голову подушку и подобрав под себя ноги в ичигах. Он не снял их, будто не собирался спать, а прилег так, на несколько минут.
В доме все стихло. И я стал было засыпать, как под окном неожиданно гавкнул Актас, потом залился раздирающим душу воем. Мулла Шамшуали вздрогнул, поднял голову с подушки и недовольно произнес: «Чтоб на твою голову свалились все беды!» И снова усевшись на жайнамаз, принялся читать свой коран. Я никогда еще не видел и не слышал, чтобы коран читали глухой ночью. Мне почему-то стало не по себе, внутри все сжалось от страха.
Замолкший на некоторое время Актас, завыл еще печальней и громче. Перемешанный с завыванием метели, которая разыгралась еще с вечера, его вой напоминал рыдания какого-то существа, беспомощного, как ребенок, и страшного, как сама нечистая сила.
Мне стало страшно: я никогда не слышал такого собачьего воя, похожего на стоны и плач. Ведь всегда, когда начинала лаять чья-то собака, ее лай тут же перехватывали соседские собаки. Сейчас они не могли не слышать завывания Актаса, но ни одна из них не подала своего голоса. И этот одинокий собачий плач леденил все мое тело.
Мулла Шамшуали, перестав читать коран, недовольно слушая завывания Актаса, потом сказал:
- Чтоб ему челюсть свело! Это он не к добру. - Помолчал, потом велел бабушке:- Прогони ты его со двора да посмотри, как морду он держит, когда воет. К. небу или в землю.- И опять принялся за свой коран.
Едва бабушка очутилась за порогом, Актас, виновато тявкнув, замолк. И я не знал: то ли жалеть его за то, что он получил от бабушки сейчас палкой, то ли сердиться за эту ночную выходку. И слова муллы: «На небо воет или на землю» долго не давали мне покоя. Что бы это могло означать? Разве не все равно, как воет собака? И тут я вдруг вспомнил, что как-то раз, уже давно, Актас, оказывается, выл. Но совсем не страшно, и бабушка сказала тогда, что это Актас желает нам счастья.
Мне очень хотелось разгадать эту тайну. У кого только спросить? Вот если бы рядом лежала бабушка, как это было всегда, когда Карлыгайн еще не болела, я толкнул бы бабушку потихоньку в бок и спросил. А как теперь ее потревожишь, если она все время у кровати Карлыгайн?
И тут припомнились мне детские годы. Тогда на все мои вопросы отвечала бабушка, когда мы с ней укладывались спать в одну постель. Когда расспросы ей надоедали, она останавливала меня: «Хватит на сегодня! Завтра будет день, а теперь спи!» Укрывала меня потеплей своим толстым, тяжелым одеялом и тут же засыпала сама.
Услышав обычное похрапывание бабушки, я потихоньку выскальзывал из-под одеяла и, стараясь не шлепать босыми ногами, перебегал в постель, где спали отец с матерью, и задавал им вопросы, на которые не успела ответить бабушка. Только от них разве дождешься таких ответов! Да они мне и не очень были нужны: все равно завтра спрошу у бабушки. Просто какая-то непонятная сила влекла меня к отцу и Карлыгайн! Ноги сами несли меня в их постель. «Иди к нам,- говорили они, укладывая меня между собой, только недолго, а то бабушка проснется и будет сердиться». Иногда я тут же засыпал под их ласки и приглушенный разговор. Отец спящего переносил меня в постель к бабушке.
Вспоминая об этом, я не заметил, как заснул.
Я испуганно проснулся, когда совсем рассвело. Дом был наполнен шумом, громкими рыданиями. Бабушка, закрыв лицо руками, причитала. Сквозь ее рыдания нельзя было разобрать слов, а может, я их просто не понимал. Я соскочил с постели и высунулся в комнату, наполненную соседями. Кровать Карлыгайн была отгорожена от всех белой занавеской. У меня защемило сердце, и слезы брызнули сами собой. Я кинулся к бабушке. Упал перед ней на колени, обхватил ее руками и зарыдал во весь голос.
- Душа-а-а моя,- раскачиваясь из стороны в сторону,- убивалась бабушка,- как дочь родная ты мне была! В такие-то годы молодые уходишь от нас! Двух сироток на меня, старую оставила! Как бедным им на свете жить? И Идрис уж теперь не воротится!..