На исходе второго месяца объявили колхозное собрание. Только мы уселись с бабушкой и Карлыгаш за круглым столом, зажгли керосиновую лампу и подвинули к себе тарелки с молочной лапшой - прибежал запыхавшийся Кайкен и уже с порога затараторил:
- Собирайся быстрей! Председатель велел всем на собрании быть. Из района уполномоченный приехал. Важный какой-то вопрос!
Кайкен всегда в нашем доме появлялся неожиданно и шумно. Бабушка недолюбливала его и на этот раз, может, потому, что он прервал наш ужин, не выдержала, вскипела:
- Чего орешь? Что там случилось еще? Но услышав про важный вопрос, сразу растрялась и сникла.
В войну люди очень часто получали плохие известия, поэтому боялись любого письма, любой казенной бумажки: мало ли что может оказаться там! Откуда ждать радости, если кругом такое горе?
- Важный вопрос, говоришь?- почти испуганно переспросила Кайкена бабушка.- Что еще случилось? Не зря, видно, сердце стучало ночью, словно копыта коня. Болтай, а ну - поднимайся, потом доешь.
- Да, да, тебя обязательно нужно там быть,- не стоит на месте Кайкен.
Бабушке почему-то вдруг показалось подозрительным это - «обязательно», и она снова усадила меня за стол и погнала Кайкена из дома:
- Сам иди, а Болтай не пойдет! Что, без него собрание не состоится?
Кайкен знал бабушкин характер, поэтому не стал возражать, а пошел ко мне и зашептал на ухо: «Сам Ырыскельды велел тебе обязательно быть! Понял?»
- Ты это куда его сманиваешь? Небось - опять на свои дурацкие игры? Убирайся отсюда, да поскорей, если не хочешь, чтоб я тебя вздула! Не видишь, что он болен?
Разве полезет в рот еда после того, что сообщил Кайкен, тут же умчавшийся от бабушкиных угроз?
- Как работать в колхозе, так надо чуть свет вставать,- начал я рассуждать вслух,- Ты - член колхоза, говорят, а как на собрание - сиди дома! Стыдно как-то даже: я и не член колхоза,
- Э! Да по мне ты там хоть ночуй! Разве я виновата, что боюсь за тебя: еще пуще прежнего застудишь свои глаза на ветру, Что я тогда с тобой делать буду? Горе ты мое,- и она прижала меня к себе, провела рукой по голове,- Иди уж,
И я торопливо засобирался в клуб, хотя глаза мои последние дни болели, как никогда раньше: я даже не мог взглянуть на горящую лампу. Слезы тут же застилали глаза, веки невыносимо жгло, Но я не мог сегодня остаться дома, раз за мной послал сам Ырыскельды,
Колхозный клуб построили еще до войны, Это был саманный домик с деревянной крышей, но внутри уютный, всегда празднично украшенный плакатами, лозунгами, репродукциями картин, Когда собиралась вся молодежь, которая теперь на фронте, здесь стояло такое веселье, что уходить не хотелось, Теперь это - пустой неуютный сарай со старыми изломанными стульями, Да к тому же всегда холодный, с самых первых осенних дней, А зимой - тут только волков морозить, как говорит моя бабушка. Даже сейчас, когда еще и не наступили холода, все собравшиеся сидят тепло одетыми, а старики - так те пришли в малахаях.
Длинный стол покрыт старым выцветшим красным материалом. Он весь в чернильных пятнах. Зато десятилинейная керосиновая лампа ослепительно блестит своими чистыми, специально начищенными для такого случая стеклами. Колхозники: старики, женщины, такие же мальчишки и девчонки, как я, и чуть постарше расселись все по местам и тихо, сдержанно говорят, и только малыши, которых привели с собой матери, бегают, шумят, издают пронзительные возгласы, не обращая на взрослых внимания.
Собрание открыл Ырыскельды. Всех удивило, что на собрании не было самого председателя, но никто не решился спросить у Ырыскельды, где же Садык, потому что в президиуме сидел уполномоченный из района. Тот самый, у которого был стеклянный глаз.
- Аксакалы,- сказал Ырыскельды, поправляя привычным движением гимнастерку у пояса,- снимите свои головные уборы. Надо уважать собрание.
Старики стянули свои меховые шапки, оставшись в маленьких головных уборах, похожих на тюбетейки.
- Я же предупреждал вас,- теперь он обращался к матерям,- не приводить малышей на собрание.
- Не с кем оставить,- послышалось с разных сторон.- Нам самим разве хочется их мучить, когда им спать давно пора?
- Ладно,- уступил Ырыскельды,- только чтоб тихо сидели!
Первым выступил уполномоченный из района. Он коротко рассказал о событиях на фронте и в тылу, а потом почему-то много говорил о борьбе нового со старым. И я не мог понять, куда же он клонит. Но когда он назвал фамилию муллы Шамшуали, мне стало ясно. Весь клуб зашумел, пришел в движение.