В один из августовских дней, когда после обеда наступил тихий час, и в больнице стояла тишина, мы с моим соседом Жантасом украдкой играли в шашки. Вдруг за окнами, которые выходили на улицу, послышалось урчание остановившейся у ворот больницы полуторки. Мы высунулись с Жантасом в окно и глянули на приезжих, которые стряхивали с одежды пыль.
- Издалека приехали, сразу видно,- сказал Жантас.
- Значит, из аула,- добавил я. И тут все наши «спящие» повскакивали на ноги и высунулись в окна.
- Посмотри-ка!- крикнул кто-то из ребят,- они в больницу идут!
И тут я вдруг узнал свою бабушку!
- Моя бабушка приехала!- закричал я, забыв про тихий час, и, кое-как натянув халат, кинулся к выходу.
Всем в палате захотелось посмотреть на мою бабушку, и они потянулись за мной следом. Нарушая больничную тишину, мы с шумом пронеслись через весь зал, в конце которого один мой стоптанный башмак слетел с ноги далеко в сторону. Пока я сбегал за ним и снова водворил на ногу, шумная орава мальчишек вывалила на крыльцо и с любопытством разглядывала приезжих.
Увидев меня, бабушка с громкими причитаниями заплакала:
- Родной ты мой жеребеночек! Единственный ты мой!- Потом крепко обхватила меня руками и стала целовать в лоб, в щеки, в шею. Немного успокоившись, она потребовала:- А ну-ка покажи глаза!- И увидев их прежними: радостными, улыбающимися, снова заголосила:- Ненаглядный ты мой! Это Трапез апрацию сделал тебе, я знаю!
- Операцию, бабушка!- подсказал ей кто-то из мальчишек, но она, не обращая ни на кого внимания, продолжала плакать и обнимать меня.
Услышав шум в неурочный час, Сергей Иванович вышел на крыльцо, чтобы выяснить в чем дело. Из-за его широкой спины выглядывали медсестры. Ребята притихли, как провинившиеся школьники, и отступили в сторону. А я сказал бабушке:
- Вот Сергей Иванович! Тот самый, Трапезников. Бабушка, услышав это имя, пошла ему навстречу.
- Ой, здравствуй, сынок!- сказала она врачу, который был почти одного с ней возраста, обняла за шею и поцеловала в лоб.
Сергей Иванович покраснел, засмущался и не знал, что сказать, потому что не понял бабушку, говорившую от волнения на родном языке. И только после того, как Ырыскельды, которого я не сразу заметил, объяснил ему, что это за женщина, Сергей Иванович громко засмеялся.
А бабушка, не останавливаясь, все благодарит его и благодарит:
- Желаю счастья тебе, Трапез-сынок! Пусть никогда не уходит счастье из твоего дома! Пусть дети твои растут счастливыми! Это я сама во всем виновата! Из- за меня Болтай чуть не ослеп!- Она посмотрела на Ырыскельды, давая понять, что виновата перед ним. Тот улыбнулся краешком губ, а бабушка продолжала:- Это мою темную голову задурил проклятый мулла и лишил моего бедного жеребеночка света белого! Спасибо тебе Трапез-сынок, что спас моего Болтая.- И она переведя дух, спросила:- А как теперь, совсем выздоровел!
- Ребята, перебивали друг друга, перевели Сергею Ивановичу эти слова.
- Через десять дней можно уже выписывать,- улыбался Сергей Иванович довольный.
- Что сказал? Все хорошо будет?- озираясь на ребят, спрашивала бабушка.- Они перевели ей хором и радостно закивали.
- Спасибо сынок,- все повторяла бабушка, не находя других слов от волнения.- Теперь и помирать можно с чистой совестью! А то ведь я места не находила себе, когда увидела бельмо! Чтоб у этих проклятых мулл глаза заволокло бельмом! Они дурачат нас, отравляют жизнь! Они сами как бельмо в глазу!
Глава 11
В назначенный Сергеем Ивановичем день меня выписали из больницы, и я к вечеру же добрался домой. Я так сильно спешил, наверное, потому, что никогда еще не уезжал далеко и надолго из дома. Я думал, что так соскучиться по дому, по аулу может только солдат, который несколько лет не бывал в родных местах.
И вот, очутившись дома, я готов был обежать всех соседей, всех друзей и знакомых. Но сделать этого не удалось, потому что весь аул, заслышав о моем возвращении, пожаловал к нам в гости. Люди шли с утра до поздней ночи, и молодые, и старые. Как будто не я приехал из больницы домой, а вернулся отец с фронта. Бабушка от счастья не находила себе места: она не ходила, а летала по дому, с радостными возгласами встречала гостей и хлопотала, хлопотала без устали. Для тоя она не пожалела последнюю овцу.
- Такую же овцу я отдала проклятому Шамшуали, когда он Болтая моего «лечил»! Сейчас мне ничего не жалко!- говорила она гостям и выкладывала на стол все свои запасы.
Соседи, мои друзья и просто знакомые с любопытством разглядывали меня, расспрашивали.