Кулагер вскочил и отряхнулся. Он не заметил, как из пасти его вырвалось громкое ржание. Раздирающий душу вопль коня огласил лощину. Поодаль от него с трудом поднимался Монке. У Кулагера дрожало все тело; волоча поводья, он сделал было шаг к мальчику, но снова упал. Сел на задние ноги и опять повалился. В голове гудело, земля под ним вздыбилась и закружилась. В затуманенных глазах мелькнуло синее, как лед Есиля, небо и навалилось на него. А потом небо стало багровым, и все потонуло в крови. Кровь струилась со лба Кулагера, застилала его глаза. Из его горла снова вырвался яростный крик.
Но вот конь услышал дальний топот копыт. Но ни один из скакунов, ни один из всадников ни на миг не задержал своего бега, увидев лежащего Кулагера. Перескакивая через него, они без оглядки мчались дальше.
«Что же это? Как?- пронеслось в голове Кулагера. Когда у воробья падает из гнезда птенец, подмяв под себя крылья, всадник соскакивает с коня, поднимает птенца и кладет обратно в гнездо. Неужели я, Кулагер, хуже воробья? Да это скачут дети, что с них спросишь?.. Жаль только, что они прискачут раньше меня...»
Кулагер попытался снова подняться, но занемевшее тело не подчинилось ему. Он с трудом поднял голову и заржал. В последний раз заржал Кулагер. Голова его упала в густеющую лужу его собственной крови. Теряя последние силы, Кулагер снова, уже как в тумане, пытался что-то вспоминать... А мимо него с топотом пролетали кони.
«Где хозяин?- пронеслось в голове умирающего коня.- Дорогой мой хозяин ждет меня, не дождется... Неужели я не смогу больше скакать? Я только-только набрал полную силу, и шаг мой стал широк, как ни у кого. Ведь как привольно нестись по степи, споря с резвыми скакунами. Молнией проскочить перед толпой, услышав ее восторженный рев, - какая же это радость! Пусть ты готов упасть от усталости, но крики людей, их восторг поднимают тебя, как на крыльях, хоть снова скачки. Эх, человеческий голос! Какая дивная, сладкая у тебя власть...»
Но как же мог человек зарубить коня на скаку?.. Секирой? Он взмахнул и ударил ею наотмашь. Так жестоко... Человек может так поступить со степным хищником, со своим врагом и врагом его скота... Но с конем? Если конь дикий или ленивый, его, правда, бьют в наказание камчой. Зато потом дают корм и поят. Однажды он видел под Караталом, как несколько человек кружили с ножами возле лошади, лежавшей, задрав все четыре ноги, распарывали ей брюхо, разделывали на части. Как ее убили? Кулагер этого не знал. Ахан тогда его увел, чтобы конь не видел крови.
Человек всемогущ, человек учит животное, как ему жить. Когда Кулагер был жеребенком, на урочище Малый Карой он пасся всегда один. Он полеживал в стороне от табуна на белом снегу, подставив лоб ветру. Дети иногда пытались накинуть на него курук. Среди большого табуна коня поймать легко. Но скакавший отдельно жеребенок не давался в руки. С утра до вечера он изматывал детей, которые гонялись за ним, и,
наконец, оставив их далеко в степи, возвращался в свой табун. Взрослые остерегали детей, чтобы они не гонялись за жеребенком, не то он совсем одичает. Видя других лошадей под всадниками, пегий жеребенок боялся, что и на него сядут верхом.
Тогда он был тайем - двухлеткой. Но вот и настал его час: табунщики поймали его хитростью, силой надели на голову уздечку и, пригнув оба уха к земле, посадили на него верхом жигита. Жеребенок брыкался, подпрыгивал, старался сбросить с себя человека, сидевшего на нем без седла. Он пробовал даже упасть на спину. Но табунщик острым бичом стегнул его несколько раз, не выпуская из рук длинного волосяного аркана, и снова посадил жигита. Еще никогда до этого не бил жеребенка человек. А жигит, крепко обхватив его ногами, вцепился руками ему в гриву и не собирался отпускать. Под мышками стало щекотно, и жеребенок стал носиться по кругу, натягивая волосяной аркан. Когда у него закружилась голова, аркан отвязали. Почуяв свободу, тай визгливо заржал и без оглядки помчался в степь. Мать его, серая кобылица, пасшаяся в косяке, подняла голову, услышав его крик, негромко всхрапнула, словно утешая сына: ничего, мол, мой баловень, такова уж наша лошадиная доля. И вновь стала щипать сочные травы.
Освободившись от первого седока, тай как безумный скакал по степи, носясь с одного холма на другой. Когда солнце поднялось над головой, из-под густых зарослей таволги выскочила косуля, отбившаяся от стада, и пустилась бежать. Тай, у которого на губах еще материнское молоко не обсохло,- ему давали сосать дольше, чем обычным жеребятам,- сразу забыв о недавней ноше, о ненавистном седоке, долго по-детски состязался с ней в беге. Но косуле наконец это надоело, она круто свернула и скрылась в зарослях кизила, а разгоряченный тай понесся дальше. Из своих гнезд поднялись и низко полетели итала - гуси, - жеребенок долго мчался вместе с ними, и лишь когда гуси взметнули ввысь, тай, не сбавляя бега, понесся к аулу.