- Ты хоть сам-то разглядел ее как следует? Как она - постарела?
Но Оспан, закрывший своим богатырским торсом калитку, словно не слышал надоевших расспросов. В толпе переговаривались:
- А была-то она огонь! Теперь, поди-ка, совсем не та...
- А ведь мы росли с ней вместе. Как сейчас помню - косы черные, как уголь, высокая, красивая. Ох, и красивая же была!
- Где-то ведь жила до этих пор. И ни весточки, ни слова. Эй, шофер, может, ты что слыхал?
- Идите, идите,- отмахивался усталый Оспан.- Какое вам дело? Где была - там и была...
Тем временем в домике, к которому прикованы взгляды всего поселка, отхаживали мать Райхан. Узнав о дочери, старушка влетела в дом, словно подхваченное ветром перекати-поле, и с криком, стоном, слезами повисла у нее на шее. Радость лишила мать последних сил. Райхан вдруг почувствовала, как ослабло и обвисло сухонькое тело матери, и она едва успела подхватить ее на руки. Старушку уложили в постель, засуетились, взбрызнули водой. Мальчишка-шофер, крутившийся во дворе, полетел за фельдшером.
Райхан не отходила от постели и, глядя в помертвевшее лицо, гладила, гладила седые волосы. Она не
узнавала родного лица. Бескровные щеки ввалились настолько, что остро обозначились скулы и словно у неживой разлилась синева под глазами. Райхан притронулась к рукам и со страхом почувствовала, как они холодеют.
- Апа!.. Мама!..- закричала она.- Да ведь она... Что же делать?
Бессилие, страх, отчаяние охватили ее. Горячие слезы падали на безжизненное лицо матери. Вдруг веки старушки затрепетали, разлепились, и на Райхан глянули знакомые голубые глаза. Но как они выцвели за все эти годы!
- Мама, это я! - без конца повторяла Райхан.- Я насовсем...
Мать, все еще не веря своему счастью, устало смежила ресницы, но тут же глаза распахнулись вновь и на лице старушки появились признаки жизни: ожили и окрасились щеки, уверенней и тверже определился взгляд. И лишь тогда огромный и молчаливый человек, все это время тихо стоявший в сторонке и не подававший голоса, подступил к Райхан и заключил ее в крепкие объятия. Это был отец - Григорий Матвеевич Федоров.
Великану было тесно в маленьком домишке, голова его почти подпирала потолок. Окладистая борода, когда-то огненно-рыжая, а теперь изрядно тронутая сединой, росла у него чуть ли не от висков и сильно старила хозяина,- не то, глядя на яркие крупные губы и здоровые щеки, ему ни за что не дать бы его семидесяти лет.
«Ох и мужичище же, видать, был!- залюбовался великаном Моргун.- Но какие же они ей отец и мать? Ведь ни капли сходства!»
- Жеребеночек мой!- ласково выговаривал по- казахски Григорий Матвеевич, целуя дочь в поседевшие волосы и крепко прижимая к груди.- Единственный мой!
Райхан, закрыв глаза, как ребенок замерла на широкой груди отца.
Силы постепенно возвращались к счастливой матери, и когда пришло время зажигать в доме свет, Лиза-шешей окончательно пришла в себя.
- Чуть сердце не разорвалось,- призналась она и снова потянулась к Райхан.- Верблюжонок мой! Неужели это на самом деле ты?
Подбородок ее задрожал, в глазах заблестели слезы.
Вечером в дом набилось полно гостей, пелись песни, играла музыка, но за весь вечер никто не спросил Райхан, где она была эти долгие годы, почему не давала о себе весточки. Слишком велика была радость встречи, чтобы омрачать ее неприятными расспросами.
Посидев до полночи, гости стали расходиться.
Приехавшим постелили кому где. Шофер, еще совсем подросток, выскочил во двор, чтобы спустить воду из радиатора. Был поздний час, поселок спал. Думая о Райхан и ее родителях, шофер так же как и Моргун подозревал, что тут кроется какая-то загадка. Но какая? Ни у кого из гостей узнать не довелось, а спрашивать у хозяина неловко. Но история, должно быть, очень загадочная...
Когда шофер вернулся, Григорий Матвеевич сидел уже босой. Сапоги хозяина высокие, с широкими голенищами и из толстой кожи, поразили подростка. В одном таком сапоге он, пожалуй, уместился бы весь, с головой и руками. Григорий Матвеевич отбросил сапоги в сторону, и они упали с таким тяжелым стуком, будто две лошадиных головы, отрубленных с шеей и грудью.
- Вот это сапоги у вас!- сказал по-русски шофер.- Какой, интересно, размер?
Григорий Матвеевич лег, набросил одеяло.
- Ты, сынок, вот что. Тебя, кажется, Жантасом звать? Давай-ка мы будем говорить по-казахски. И зови меня так, как я привык: Кургерей. Значит, для тебя я Кургерей-ата,- Старик, укладываясь поудобнее, закутался в одеяло и повернулся на бок, лицом к Жантасу.- А с сапогами у меня одно наказанье. Всю жизнь шью только на заказ. Ничего подходящего в магазинах нет. Лет пять я заказывал в Караганде прямо на фабрике, но вот эти сшил тут, в ауле. Вот попробуй-ка отгадать, какого они размера? Жантас неуверенно сказал: