И вот тут уж кого только не встретишь. Тут и казахи- богатеи понаехали из степи; идет и полушубок, а то и волчью шубу за собой по снегу волочит. Омских купцов тоже немало, и татар. Толчея целый день. Самых красивых лошадей тогда цыгане приводили. Просто невиданные были кони! У тех, кто хоть мало-мальски разбирался в них, глаза разбегались.
И вот хожу я, толкаюсь, приглядываюсь. Вдруг - Халауддин. Прошел мимо, чуть задел и подмигнул. Это значит знак подал. Я тут же за ним. Иду поодаль, но из виду его не упускаю. А Халауддин, хоть и молодой, а уж тертый-перетертый калач был. Хоть бы оглянулся! Идет себе с улыбочкой, со знакомыми раскланивается... Завел меня в самый заброшенный угол, где мучные лавчонки лепились. В лавчонках этих русские мельники из Малтая, из Шарбаккуля торговали,- все белые, словно айраном облитые, ни глаз, ни рожи под мукой не разобрать, и каждый под хмельком от самогона,- это уж обязательно. Шум и гам у них тоже как у цыган. Но это нам только на руку.
Халауддин, смотрю, свернул за лавку и остановился. Я к нему. Стоит, ждет, оскалился - зубы золотые блестят. «Ну, говорит, кажется, удача. В городе его накрыть трудно,- слишком много народу вокруг него крутится. Но ему нужна мануфактура, сам сказал. Сестра его друга выходит замуж, он торопится на свадьбу. Я сказал ему, чтоб зашел попозже. Значит, я задержу его, как только смогу. Едет он один. Пошлите- ка своих на дорогу. Он в аул Балта едет...»- «Балта?!»- у меня даже сердце оборвалось.- «Да, говорит. А что? Знакомое место?» - «Конечно, отвечаю...» И я тут же чуть не ляпнул этому мальчишке, чтобы он никому ничего не говорил. Не надо нам было грабить этого человека. Но потом спохватился - ведь ненадежный парень этот Халауддин, как есть продаст меня всей нашей шайке. Промолчал я, хоть на сердце и скребли кошки.
Халауддин засобирался уходить. «Вот и хорошо, говорит, что знакомое место. Сообщи побыстрее Кабану». И опять меня словно в сердце что толкнуло. Этот Кабан нашим атаманом был. Вот уж действительно кабан! Никогда больше мне не приходилось видеть такого человека. Да и человеком-то его как-то язык не поворачивается называть... Но, кстати, из всех, кто у нас был, только я мог с ним говорить на равных. Где-то он немного побаивался меня. Может быть, силу во мне чувствовал, что ли? Но если бы надо было прикончить меня - он и глазом не моргнул. Это уж точно...
И вот как мне теперь было идти к нему, говорить такое?
А человек, за которым мы охотились, был богатырь и красавец - просто загляденье. В народе его так и звали: Сулу-Мурт - красавец-усач. Так его и мы между собой называли. Лошади у него были пара гнедых - просто ветер. Омские богачи умирали от зависти. Сколько золота ему предлагали, сколько скота - он и слушать не хотел. И Кабан наш решил заполучить этих коней. Он уже и с цыганами столковался и магарыч с ними распил. Как только лошади попадают к нам в руки, цыгане выкладывают деньги и угоняют их в другой какой-нибудь город подальше. Дело привычное.
И вдруг я узнаю, что Сулу-Мурт из аула Балта. А этот аул - это же мой аул. Мой отчим, Дмитрий Павлович, там кузницу держал. Аулишко бедный, юрт пятьдесят. Вокруг русских много, из России еще в девятьсот седьмом году переселились. Отчим от своих русских как-то откололся и все время в ауле жил. Кузнечил, казахских ребятишек грамоте учил. Люди к нему очень хорошо относились. А я как поссорился с ним, так и сбежал и больше дома не показывался. Несколько лет уж прошло, даже забываться многое стало.
И вот на тебе - Сулу-Мурт, оказывается, из аула Балта!
Но делать нечего. В воровском деле жалости не должно быть. Предупредил я Кабана.
Рожа, помню, у Кабана так и расплылась от радости. Толстомордый был мужик, с редкими волосенками. Губу ему где-то рассекли, и ее с угла стянуло кверху. Вечно от него водкой и луком несло.
«Гриша, сказал он, пойдешь сам. Только возьми кого- нибудь с собой».
Взял я Василька, ловкого и складного парнишку. Опрокинули мы с ним по паре стаканов самогона и пошли искать попутную подводу.
Добраться нам надо было до развилки, откуда дорога поворачивала к аулу. Мы приехали где-то после полдня, спрыгнули с саней и пошли пешком.
Лес стоял вокруг дремучий и густой. Прошли мы километра два или три и облюбовали себе такое место: такая непролазная чащоба, что собака морды не просунет. В степи задувало немного, а здесь ни одна ветка ни шелохнется. И тишина, глушь, даже в ушах ломит.