Карасай постоял, глядя ему вслед, и покуда слышен был добрый топот копыт, старику чудилось в нем грозное предостережение табунщика: «Пусть-ка еще раз попробует!»
- Пес!- сквозь зубы процедил Карасай.- С жиру бесишься?
Он заметил подошедшего Халила и быстро обернулся.
- Ты, что ли? Где это тебя носит в полночь?
- Так, бродил...- промямлил Халил и хотел проскользнуть мимо отца в ворота, но тот остановил его.
- Постой-ка... Иди, поговорить надо. Они обошли притихший табунчик лошадей и присели на разбитую тележку, снятую с колес.
- Слышал, как он разговаривал со мной?- спросил Карасай.- Как скоро собачий помет станет лекарством!
Халил чувствовал, что отец весь дрожит от гнева. Старик трясущимися руками насыпал на ладонь табаку, быстрым заученным движением отправил за губу и, сморщившись, звонко сплюнул. Он все не мог успокоиться после разговора с табунщиком.
- Коке, чьи это лошади?- спросил Халил, чтобы переменить разговор.
- Погоди,- отмахнулся сердитый Карасай.- Сейчас узнаешь.
Молоденький стригунок уже несколько раз порывался подойти к сидевшим людям, но никак не осмеливался. Наконец он робко приблизился к Карасаю и, вытянув шею, стал обнюхивать его плечи, грудь. Старик осторожно, чтобы не вспугнуть, поднял руку и запустил пальцы в мягкую шелковистую гриву жеребенка. Он долго гладил его, расчесывал, трепал, и от сердца постепенно отлегло.
- Эх, святая душа - вся эта скотина. Недаром говорят, сынок: скот - радость для глаз.
Рука старика продолжала ласково почесывать присмиревшего жеребенка по шее, по узкой, не окрепшей еще грудке.
- Вот смотри, сынок, тебе уж пора разбираться, где хорошее, а где плохое. Времена-то какие настают,- замечаешь? С целиной этой... Скоро вообще нам негде повернуться будет. Ты думаешь, почему это пригнали мне сегодня скотину, которая несколько лет паслась в колхозном табуне? Все оттого. Да еще Райхан. Откуда она взялась на мою голову? Никогда мы с ней не ладили, а уж теперь... Чует мое сердце. Всегда она была никудышным человеком... Так вот, сынок... Нас еще старшие учили. «Если время - лиса, то будь гончим». Хватит нам лежать, как пенькам. Придется тебе до осени попасти здесь скот. С овцами и коровами Дика один управится. А как только «Жана Талап» станет животноводческим совхозом, устроишься туда табунщиком. Устроишься, будешь числиться - и довольно. Кому пасти, без тебя найдется. Тут важно то, что табунщик имеет право держать в табуне своих лошадей...
- Коке, какой же из меня табунщик?
- Ничего. Год-два поработаешь, лошадей пристроишь, а там что-нибудь придумаем.
- Из-за лошадей становиться табунщиком... Уж лучше шофером. Зачем нам столько лошадей? Неужели не хватит двух-трех?
Карасай вновь начал тихо закипать от ярости.
- Нет, вы послушайте, что он болтает! «Зачем столько лошадей?» Да они кормят меня, эти лошади, они меня в люди вывели. И то, что ты рос без забот и до сих пор не держал в руках лопаты,- это тоже благодаря им. У степного народа нет жизни без коня! Конь - это деньги, это мясо, это - все! Запомни, и чтоб я больше не слыхал такого. Хватит болтаться с этими ветрогонами!- он мотнул головой в сторону палаток приезжих.- Бараньей головы они тебе не поднесут, не жди. Пора за дело приниматься!
В том году тепло наступило рано и уже в середине мая установились тихие бархатные ночи. Пустив лошадей пастись, Халил укладывался на разостланный кафтан из домотканой шерсти и подолгу бездумно глядел в высокое степное небо.
Стояла пора полнолуния, и огромный диск, словно золотое блюдо, незаметно плыл над степью. Жеребята, целый день томившиеся в загоне, радовались свободе и теперь прыгали, резвились возле маток. Жирные, заботливо откормленные кобылицы осторожно обнюхивали незнакомую землю и шаг за шагом отправлялись искать знакомый табун, от которого они никак не могли отвыкнуть. Изредка лошади останавливались, чтобы пощипать травы, и Халил, приподнявшись, видел их неясные силуэты под холодным, рассеянным светом.
Изредка в степи меркло и темнело,- это на круглый лик луны набегало легкое, будто из теребленой шерсти облачко, и тогда размечтавшемуся Халилу казалось, что это румяная кокетливая красавица игриво прячется за неплотной занавеской.
Низко над землей мерцали крупные и редкие звезды перевернутого ковша, а мутная беспорядочная россыпь Млечного Пути напоминала переливающиеся издалека огни большого аула.
Извечная тайна ночного неба давно питала воображение Халила. Еще в детские годы, ночуя на крыше, он подолгу не мог уснуть, заглядевшись на острый недосягаемый блеск созвездий. Постепенно он выделил и запомнил свою звезду, как называл он, и с тех пор, просыпаясь поутру от раннего степного ветерка, он первым делом находил ее на том месте, куда она скатывалась за ночь, находил и с легким сердцем заворачивался в одеяло и засыпал вновь до восхода жаркого солнца. И сон тогда приходил быстрый и крепкий...