Нынешней весной в степи прибавилось огней, и, может быть, оттого, привычное небо стало меньше привлекать Халила. Спутав лошадей и пустив их пастись, он часто и подолгу смотрел в густую черноту степи, где далеко и неясно, сходясь и разъезжаясь, переливалось множество светлячков. Трактора вели ночную пахоту, и он знал, что в этом беспорядочном множестве огней есть один, который ему хотелось бы узнать и отличить от всех, узнать и запомнить, потому что на том тракторе работала Тамара.
С той первой встречи на танцах Халил больше не видел ее, но чем-то запомнилась она и не выходила из головы. Уж не приветливостью ли и дружелюбием, столь необычными при первом знакомстве? Во всяком случае, сейчас, вспоминая тот вечер, Халил ругал себя за проклятую застенчивость, помешавшую ему разговориться и найти обычные легкие слова, которые закрепили бы их мимолетное знакомство и, кто знает, дали бы повод увидеться вновь.
Заглядевшись на огоньки и размечтавшись, Халил забыл о лошадях. Не слышно стало знакомого ржанья, лишь издали еле уловимо доносится гул работающих тракторов да время от времени со стороны дороги послышится шум проезжающей машины. Машины теперь шли часто, и, если смотреть на дорогу, то в одном и том же месте можно было, видеть, как ярко и неукротимо горели два упорных набегающих огня, потом они вдруг смещались в сторону и пропадали, а на прежнем месте снова показывались такие же приближающиеся огни.
Осматриваясь по сторонам, Халил плохо различал, что вокруг, луна к тому часу опустилась совсем низко и запуталась в густом и плотном облаке. Лошадей не видно было и не слышно, и он пошел в ту сторону, куда они обычно направлялись в поисках родного табуна. Иногда он оступался в темноте, и тогда связка уздечек в его руке издавала мелодичный звук, единственный звук, нарушавший глубокую тишину поздней ночи.
Чтобы лучше видеть, Халил присаживался на корточки и высматривал - не зачернеет ли что-нибудь впереди, и однажды ему показалось, что есть, но когда он подошел и вгляделся, оказалось - кустарник, маленький островок зарослей таволги.
Время шло, и Халил уж исходил окрестности, где обычно находил лошадей. Куда они могли забрести? Может, путы разорвались? Да нет, не должно бы... Лишь бы не напали волки!
А ночь становилась глуше, темнее, и уж надолго померкло небо, заволакиваясь медленной тучей. Халил услыхал ленивый рокот, тут же сверкнуло где-то далеко и пока не ярко, будто предостерегая. Халил ускорил шаги. Из-под ног стали чаще взлетать перепуганные птицы, ночевавшие в густой, как овечья шерсть, траве, и всякий раз Халил останавливался и с опаской слушал тишину.
Теперь, даже не присаживаясь, можно было разглядеть впереди темную, уходящую ввысь громаду - склон угрюмого отрога горы Кыз-Емшек. Черная мрачная туча сидела на плече горы, зацепившись словно войлок. А там, где угадывалась седловина, копилась гроза, и Халил всякий раз прикрывался рукой, когда ярко и все чаще, все ожесточеннее вспыхивали молнии. Будто кто-то невидимый скрывался между вершинами и быстро, резко бил и бил в кремень, высекая острые искры. Гром прокатывался в низком невидимом небе, и горы, казалось, содрогались в этом требовательном и грозном гуле.
Халил неожиданно ступил в мягкую пахоту и остановился. Дальше идти не имело смысла. Перед глазами была сплошная чернота, и небо теперь совсем слилось с землей. Пользуясь минутным предгрозовым затишьем, Халил прислушался и вновь различил размеренный рабочий рокот трактора, ползавшего где-то неподалеку, возле склона горы. Потом перепел прокричал одиноко и сонно: «Быт-ллдак, быт-плдак». И снова тихо.
Впереди быстро и ядовито перечеркнула черноту молния.
Похлопывая уздечками себя по ноге, Халил раздумывал, как быть. И вдруг близкий душераздирающий крик заставил его вздрогнуть. Это было так неожиданно и так близко, что, сжалось сердце. Кричала женщина и кричала в беде, она боролась и отчаянно звала на помощь. Сорвалась откуда-то из куста испуганная сова и едва не задела Халила по лицу. Он опомнился и со всех ног бросился на крик...
Той же ночью по гладкой степной дороге летел тяжело груженный ЗИС. Изредка машину встряхивало на твердых выбоинах, но верзила-шофер, сидевший согнувшись за баранкой, не сбавлял хода.