Два раза нам говорить не надо было. На другой же день, все, кто держался на ногах, вышли в поле. Даже старый Жусуп притащился.
Женщины только на ребятишек покрикивают:
- Эй, чего остановился? Давай, давай. Да не топчи, смотри!
- Ты под ноги смотри, а не крутись. Куда ты уставился? Это хлеб у тебя под ногами, а не трава для коровы...
Какому-то ребятенку затрещина перепала, и он залился на всю степь.
- Тетушка,- заступился Султан,- за что вы его? Ведь маленький же еще. Хорошо, что пришел с вами...
- Головы у него нет, вот за что!- кричит мать, а ребенок уж слезами умылся и присмирел у Султана под рукой.- Сколько раз ему, дураку, говорила, ничего не понимает. Смотри!- и показывает несколько пшеничных стебельков, которые парнишка вырвал вместе с травой.
Что тут ей скажешь? Бедные люди всю жизнь жили впроголодь, а тут вдруг появилась надежда. Так они над этим пшеничным клочком аж тряслись все, как над собственным гнездом...
Иван Максимович оказался прав - после прополки пшеница у нас сильно пошла в рост и к осени вымахала по грудь коню. И литое такое зерно, тяжелое. А тут
как раз дожди утихли, жара настала, и пшеница золотиться начала, желтеть и сваливаться от тяжести на сторону. Все поле полегло, будто куга на болоте.
Ребятишки вокруг поля так целыми днями и торчали. Не то что скотину какую,- воробьев камнями гоняли. А в том году сусликов что-то у нас развелось,- ну прямо кишмя кишели. Так ребятня натаскает ведрами воды, наставит капканы и давай заливать норы. Наловили их бог знает сколько... Словом, осень была уже вот - рукой достать, и каждый ждет, не дождется дня, когда можно начинать уборку.
Я опять съездил к Ивану Максимовичу и позвал его, чтобы он приехал, подучил нас - что и к чему. Никто же никогда серпа в руках не держал! Согласился старик, а на другой день после его приезда суховей задул - ну прямо как из печки. Иван Максимович походил, посмотрел и говорит, что хлеб сохнет и скоро осыпаться начнет. Надо приступать.
Назавтра решили выходить, а вечером у Султана собрались. Старый Жусуп заставил барана заколоть, самого что ни есть жирного - в жертву, чтоб все было благополучно. И вот весь вечер и даже чуть ли не ночь напролет просидели мы у Султана, ожидая утра. Мы сюда серпы приволокли, и тесть показывал как с ними управляться, потом какие-то случаи рассказывал. Хохотали, помню, даже песни пели.
Перед самым утром, когда все разошлись, Иван Максимович говорит мне:
- Ну, ветер сегодня - прямо какой-то шальной. Не помню я что-то такого... Счастье ваше, если уцелеет хлеб.
- Ничего,- пробормотал я, а у самого что-то заскребло на душе. «Неужели, думаю... Ведь какие-то часы остались!»
Спать я в ту ночь не спал, а так, задремал вполглаза. Не до сна что-то было.
И вот странное дело. Был я когда-то вором, причинял людям горе и немало порой горя, но никогда до
той ночи не думал я и не знал, что человек может настолько быть жестоким. Это даже мне, вору, удивительно стало.
Проснулся я от испуга. Ночь жаркая, и окна, двери в доме настежь. Я вскочил и ничего не могу понять. Крик, плач, куда-то бегут. Выскочил и я. Бабы бегут, ребятишки. Небо все в огне и к огню этому с криком, как верблюды, несутся раздетые люди. Словно обезумели все, я, как сообразил, окостенел весь.
Горел хлеб. Подбежали мы, бросились тушить. Да только что сделаешь? Огонь выше человека полыхает, а мы, как вскочили, так и прибежали ни с чем. Ну, сорвали что на ком было: кто рубашку, кто чапан. Я, например, так штаны снял и штанами принялся хлестать. Только чего уж там... Хлеб-то сухой весь был, так огонь будто расплясался на поле. Гул стоит, треск - как он шел стеной. Народ кричит:
- Воды!
- Кошмой надо...
Да разве огонь будет ждать! И потом - на него теперь целое озеро можно вылить: не уймешь. Сушь, а тут еще ветер проклятый. Искры летят, дым завивается куда- то по ветру, люди мельтешатся, и уж не понять - не люди ли горят вместе с хлебом?
Мальчишка, помню, закричал, закричал как зарезанный. Я все штанами своими орудовал, а тут выскочил из дыма на крик и вижу: бежит парнишка, а рубашка на нем вся огнем взялась. И так разгорелась, будто охапка огня бежит, а не живой человек. И хлеб за ним так струйкой и загорается. Бросились мы ловить его да тушить, а мальчишка уж по земле катается и никак огня унять не может.
Много было страху. Всего и не расскажешь.
Спасли мы тогда только крохотный клочок - переплюнуть можно. Остальное все слизнуло. Потрещал еще немного огонь и в степь ушел. Слабее стал, ниже и где-то унялся. А у нас пусто стало, черно, кто-то плакать