- Сколько мяса-то получили? Ага, столько-то. Значит, с вас и причитается...- И щелк, щелк на счетах. Хозяин даже за голову схватится. А уполномоченный ничего слушать не хочет, берет и увозит со двора одну-две головы скотины.
Это налог по мясу. А только уйдет один уполномоченный, в дверь лезет другой - по шерсти. А за ним третий - по маслу. И пойдут и пойдут без конца. Все равно что тучи на осеннем небе - одна другой страшнее
и гуще. Тут и налог на кожу, какой-то налог на место, просто налог, продовольственный налог.
У нас уж привыкать стали - как только запылит на дороге со стороны районного центра, знают все и готовятся: за каким-то новым налогом едут. И ждут со страхом уполномоченного: кого-то бог пошлет. Больше всех тогда боялись Косиманова, начальника районной милиции. Лет двадцать ему было, не больше, но паршивец, каких свет не видывал. Напялит на голову фуражку, а из-под нее волосенки торчат, как козья шерстка, и важный такой, надутый, ходит, попискивает на всех. Ну как же, большой начальник! Народ в ту пору вообще милиции боялся как пугала, так вот Косиманов и пользовался.
Короче, несколько месяцев всего прошло, а колхоз стал, как ощипанная курица. Боясь новых налогов, народ прирезал последнюю скотину. Чтобы мясо не пропало, насолили и зарыли в землю. Хоть это уберечь от уполномоченных! И, выходило, правильно сделали, потому что налоги не прекращались, и скоро взять с нас стало совсем нечего.
Помню, услышали мы как-то громкий женский плач. Сильно кто-то убивался, настолько сильно, что сбежался весь аул. Выскочили на улицу и мы с Райхан. Смотрим - народ бежит к дому вдовы Жаныл. А плач стоит такой, прямо по сердцу режет. Побежали и мы.
Жаныл, гляжу, совсем разум потеряла. Сидит на полу и дерет ногтями лицо, в кровь разодрала. И причитает. А против нее за столом сидят приехавшие из района Косиманов и Карабет. Да, да, Карабет. Он тогда в финансовый отдел устроился, налоговым агентом... У Косиманова привычка была - куда бы он ни приехал, куда бы ни зашел, везде проходит в передний угол и, расположившись как дома, кладет на стол винтовку, начинает ее разбирать. Разбирает и платочком протирает каждую часть. Так и теперь - Жаныл причитает - волосы встают дыбом, а он как ни в чем не бывало сидит себе и чистит, чистит, начищает. Когда мы вбежали, он даже головы не поднял.
- Люди добрые,- плачет вдова,- посудите сами. Раз приехали - корову увели. Другой раз - трех овец с ягнятами. Одна-единственная коза осталась, чтоб ребенка кормить. Так теперь они и козу хотят увести...
Народ мнется у дверей, вздыхает.
- Ужас, ужас...
- Что делается!
Тут Косиманов завозился, голову поднял и удивился, будто только что заметил всех нас.
- О, набежали. Для вас здесь что - голову приготовили? А ну проваливай! Кого не видели? Меня? Так я к вам еще зайду. Готовьте угощенье. А теперь пошли, пошли отсюда!
Люди боязливо стали отступать, никто слова не скажет. Страшно все-таки: начальство!
Не вытерпела, как всегда, Райхан.
- Товарищ Косиманов, неужели вы не знаете положения дел в нашем колхозе? Все, что можно было взять, уже забрали. Ни в одном дворе не осталось ни копыта! Чего вы добиваетесь? Почему вы не поставите обо всем в известность районное начальство?
Косиманов загляделся на девушку, глаза его замаслились.
- Бикеш, о чем вы говорите? Даже странно слышать... Ну добро бы кто другой! Вы же повторяете снова контры. Уж что-то, а этот-то аул я знаю, как свои пять пальцев. Здесь еще много скота припрятано,- точно, точно. Но Косиманова не проведешь. Я даже из-под земли достану!
Страшные слова он сказал, страшный человек. Бедная вдова, как сидела с разодранным в кровь лицом, так и рванулась к нему.
- На!- разорвала на груди платье.- На, бери! Режь с меня мясо, больше у меня ничего нету!
И в лицо ему, в самые глаза лезет желтой высохшей грудью. Совсем лишился разума человек. Старики, что
у двери стояли, прикрылись руками, отвернулись. Но Косиманов и бровью не повел.
- Говори спасибо, что козой отделалась. Но учти - за тобой еще три пуда мяса. Хоть землю рой, а мясо это достань. Да она нам, кажется, еще двадцать фунтов шерсти должна?- спросил он у Карабета.
На Жаныл стало жутко смотреть. Едва только сказал это Косиманов, она вдруг расхохоталась, так и залилась каким-то сумасшедшим смехом.
- Что, что ты затыкать будешь моей шерстью? На голову свою плешивую приладишь?
Вскочила, никто и двинуться не уснул, как она сорвала с Косиманова фуражку. И все хохочет, ломается в поясе, пальцами на него показывает. В крови вся, изодранная - жутко!