- А чего разъяснять?- возмутился Оспан.- Завтра же соберемся и все обговорим. И ответную жалобу
пошлем. Сколько этот Карабет будет мутить? Нечего ему воли давать. Я бы на вашем месте...
- Нет, нет,- запротестовала Райхан,- собираться никто не будет. Совесть надо иметь. На кого жалобу-то писать? На Карабета? Он и без того доживает последние дни. Связываться еще с ним...
- Пока он жив,- настаивал Оспаи,- он еще не одного обольет грязью. Таких не жалеть надо, их бульдозером надо корчевать!
Райхан рассмеялась.
- Прибереги бульдозеры для чего-нибудь получше... Плюнь и забудь.
Недовольный Оспан умолк, но Лиза-шешей, внимательно слушавшая весь спор, не вытерпела и заметила дочери:
- Оспан правильно говорит. Сколько можно терпеть от этого злодея? Всю жизнь от него одна грязь...
- Ты посмотри только!- оживился Оспан, снова принимаясь за письмо.- Ведь напишет же!... «Даже в голодные годы, когда приходилось растаскивать на корм крыши...» Бесстыжие люди! Ни капли совести! Неужели они думают, что мы забыли, как Ташим обирал своими молитвами людей, а Карабет не унимался и только знал, что рыть могилы живым?.. Ну, подождите!
И Райхан и тихо слушавшие старушки скорбно покачали головами, задумчиво сощурив глаза,- горячие слова Оспана напомнили им о многом...
Шестая песнь старого Кургерея
- ...В тридцать седьмом году зима выдалась особенно снежной, и колхозной скотине пришлось нелегко. Обычно в наших местах все время дуют ветры, снег уносит, и скот выгоняют на подножный корм,- большое подспорье зимой. Однако в том году снег как лег, так и остался лежать толстым плотным слоем.
К весне в колхозе не осталось и соломинки. Мы даже крыши растащили, чтобы только поддержать отощав-
шую скотину. Дворы у нас так и стояли раскрытыми,- одни стропила торчали.
Едва началась оттепель, мы стали снаряжать по трое- четверо саней на места прошлогодних сенокосов,- может, осталось еще что под снегом. Луга не очистились, но ждать больше не было мочи. Утром, едва солнце тронет смерзшуюся корку, сани выезжают в поле и люди граблями, вилами выковыривают стылые клочки соломы и сена. Снег уж стал повсюду браться водой, но по ночам мороз сковывал все так плотно, что отодрать клочок сена не хватало силы. Воткнешь, бывало, вилы и ломаешь, ломаешь через колено, чтобы отодрать. Куда там! Только ручка трещит. Жалко станет ломать,- отбросишь вилы и за грабли берешься. Бьешь да теребишь... Потом не раз умоешься, пока отковырнешь хоть что-то. Так, по травинке, по клочку, и накидаешь чего-нибудь в сани. Навильников десять удастся если набрать - хорошо. А надолго ли эти десять навильников оголодавшей скотине? Только привезешь,- раз, и нету. На следующий день опять собирайся в поле...
Мучила нас и дорога. Еще утром, когда подстыло все, проедешь хорошо. А вот назад возвращаешься - сплошная мука. Снег, как каша, вода стоит,- быки иногда по грудь проваливались. А ведь еще и сани надо тащить. А что может быть тяжелей мокрой соломы? Жалко смотреть на скотину. Ступят быки шага три-четыре, глядишь - у передка уже гора снега нагреблась. Полозья по земле скрипят, быки жилы прямо рвут, пена изо рта. Не смотрел бы. А ехать надо. И вот идет кто-нибудь впереди саней, тянет быков за рога, другой в это время сани толкает. Выбираться как-то надо, иначе все тут застрянем!.. И часто случалось, что бык тужится, тужится, да и свалится набок. И тут его хоть режь на куски. Иной схватит камчу и ну полосовать его,- по хребту, по бокам: только шерсть летит. Бык дернется, вскочит, но шаг, другой - и снова мордой в снег.
И глазами так на человека смотрит, будто сказать хочет: «Дескать, чего же ты меня мучишь? Сам же видишь...»
Стоим мы тогда, ждем, пока отдышится бедняга. А сырость, ветер, гниль - до костей пробирает.
Как-то выпало мне ехать с молоденьким парнишкой. Мы тогда специально так подстраивали, чтобы с малосильным кого-нибудь покрепче посылать,- меня, Оспана, или еще кого... Ну, надергали, как водится, полные сани, стали к дороге пробиваться. Пока выбрались, у бедного быка язык на аршин вылез. Но выехали на дорогу, стало легче. Сани пошли скоро, я шел рядом с быком и, не помню уж почему, раздумался о всяком, и Райхан свою вспомнил. От нее недавно письмо было, пишет, что кончила в Омске, сельскохозяйственный институт и направляется куда-то в ваши края. Мы с Лизой очень обрадовались этому, и не было дня, чтобы не заглядывались на дорогу. А ну, думаем, приедет... И хоть соседи говорили, что ей теперь не до нас, она ученый человек и место ей в самой Алма- Ате, у нас со старухой было какое-то предчувствие, что Райхан не забыла своих. Ни нас, ни родных своих мест. Не могла она забыть!..