Слышу, охранник тихо говорит:
- Кургерей-ага, здесь нельзя стоять.- И по сторонам оглядывается.- Из области начальник приехал, Баха- лов. Попробуйте к нему. Только не говорите, что я сказал. А теперь все, уходите!..
Хоть и не добился я ничего толком, но на душе у меня потеплело. Значит, есть начальники и повыше Косиманова. Может, сам бог послал сюда этого Бахалова. Увижу я его, расскажу ему все о нашей бедняцкой жизни, и распорядится он отпустить Райхан. То-то Лиза обрадуется, когда мы приедем с ней вместе!..
Добраться до Бахалова оказалось не так-то просто. Дня три или четыре прооколачивался я возле ворот милиции, пока наконец добился. Но - добился, пустили меня.
В комнате, где принимал начальник, темно, со света сразу ничего и не разглядишь. Но присмотрелся я и вижу: кресла, обитые кожей, на окнах шторы, и каждая с кисточками, как конский хвост. За столом, большим и будто врытым, увидел я коротенького толстого человечка, похожего на срубленный пень. Лицо рыхлое, бледное, словно из просяного теста, и точечки кое-где, как песчинки. Но глаза острые, рыжие - кошачьи. Шеи у начальника совсем нет, и ворот кителя распахнулся, как расстегнутый хомут. Сидит в кресле плотно, крепко, не свернешь.
Поздоровался я, он молчит, будто и не слышал. Потом бросил, как от себя оторвал:
- По какому делу?
Сиплый такой голос, трудный, откуда-то изнутри.
- Дочка,- объясняю,- у меня здесь. Передачу привес. А не берут.
- Звать?
- Райхан. Райхан Султанова...
И вдруг он рассмеялся: зашипел, запыхтел, будто задыхается - пых, пых...
- Чего ты болтаешь? Твоя-то фамилия как?
- Федоров.
- Так какая же она тебе дочь?
Стал я объяснять, что и к чему, о Сулу-Мурте говорю, о нашей дружбе... Не дослушал он.
- Ну хватит. С дружбой тебя твоей...
- Товарищ начальник,- говорю,- не виновата она ни в чем. Зачем зря человека...
- А вот уж это не твоего ума дело! Не ты будешь проверять. Ступай, и чтоб я больше тени твоей здесь не видел. Понял? А коли хочешь быть отцом врага народа, так тюрьма у нас большая, места хватит.
У меня в ушах зазвенело: «Враг народа...» А Бахалов позвонил в колокольчик, вошли два милиционера. Вывели меня, и дальше я уж ничего не помню. Будто оглушил меня голос начальника и его тихий звоночек - все отбил.
В приемной, там, куда я вышел, в глаза мне бросился знакомый - Карабет. Обрадовался я ему, так и поднесло меня. Кинулся, за плечи его обхватил.
- Карасай-ау, поговори же с зятем... Что будет теперь с Райхан?
И в глаза ему заглядываю, последнюю надежду ловлю. Засмеялся Карабет, отодвинул меня.
- А что,- говорит,- будет? Известно что. Угонят туда, где на собаках ездят.
И так, с усмешечкой пошел себе, скрылся по своим делам.
Если бы знать мне тогда, что как раз Карабет-то и заварил все дело, что именно он оклеветал мою Райхан! Убил бы я его, разбил его паршивую башку. Не жить бы ему больше...
И только ушел Карабет, поглядел я туда и сюда, пусто везде, темно и холодно, и что-то помутилось у меня в глазах, голова закружилась, потолок куда-то вбок поехал. Свалился я...
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Удивительная стояла в том году осень! По-летнему занимался над тихой росистой степью ясный безоблачный день, и влажный ветерок, небегая с восхода, качал налитые тяжкие колосья, волнуя на всем раздолье янтарное созревшее море. Показывалось скоро солнце и поднималось на длину аркана, и тогда пропадала роса, скатываясь с жестких усиков пшеницы, колосья распрямлялись и, заиграв на теплом ветру, пересыпали по спелому полю сухой неумирающий звон. И беспокойные волны прокатывались целый день по золотистому с каленым медным отблеском разливу, прокатывались и замирали у далекой еле видимой черты.
С самого начала уборки не выпадало ни капли дождя, и люди радовались этому, как великой удаче.
Халил жил в красном тесном вагончике на полевом стане четвертой бригады. В вагончик он приходил лишь ночевать, потому что рабочий день шоферов целиком зависел от комбайнов. Умолкли машины в поле, отступая перед выпавшей росой, получали передышку шоферы. Все остальное время они не вылезают из кабинок, стараясь поспеть от комбайнов на ток.
День проходил в постоянном стремлении успеть, не опоздать, не дать остановиться уборке. Стоило задержаться машинам, бункера наполнялись зерном, и комбайны, словно в море корабли, замирали без движения, ожидая помощи. Как ни старался Халил, а все же часто, торопясь обратно в поле, он издали видел на мостике Тамару, томящуюся от безделья и демонстративно, в укор ему, лузгающую семечки.