Он оказался в небольшой комнате, скупо декориваной, украшением которой служила пара филёнок, гирлянд и десять пилястр, на всей своей площади, она была завалена различным старомодным хламом, не представляющим интереса и для отъявленного мусорщика. Лишь только приглядевшись и оторвав свой взгляд от этой цветной кипы, Фир заметил лестничную площадку, чёрным пятном уходившим в недра земли. Туда-то ему и было нужно. Высоко поднимая ноги, отчаянно борясь с горами мусора, он шаг за шагом пробирался к заветной цели, сокращая разделявшую их дистанцию ускоренными темпами. Минув очередной Эверест, он вышел на пустое пространство спуска: это была обыкновенная лестница с прямоугольными клетками, разве что спускающиеся вниз. Когда его нога коснулась первой ступени в неизведанное, он быстро вскинул глаза вверх и быстро пробормотал что-то нечленораздельное. Облегчив душу, он продолжил прерванный спуск.
С каждым шагом Фир уходил всё глубже и глубже в сокровенные недра земли. От осознания одной этой мысли его всего внутренне тормошило - с раннего детства у него была боязнь подземных пространств, он не знал почему, но, порой, этот страх доводил маленького мальчика до самой болезненной истерики, которая заканчивалась уже намного позже того момента, когда он видел небо. Теперь он повзрослел, возмужал психикой и мозгами, поборол великое множество своих нелепых детских страхов, но этот, он никак не мог побороть окончательно, хоть и значительно продвинулся вперёд в своём направлении. Достав из-за пояса увесистый чёрный ручной фонарь, он нажал на копку и... внезапно кромешную тьму разрезал, точно наточенный меч, мощный световой поток бело-жёлтого цвета. Фир направил благодатный скоп света себе под ноги и, теперь не опасаясь расшибить себе что-нибудь, насвистывая незатейливую мелодию, ещё быстрей начал спускаться вниз.
Наконец, после полминутного спуска, половину которого он мыкался в мраке, пока не вспомнил о своём фонарике, он оказался на уровне подвала. Грубые, неотёсанные стены из внушительных на вид каменных блоков, встретили его хмурым молчанием. Положительных эмоций он от этого вида не испытал. Прошерстив помещение фонарём, он пришёл к выводу, что находится в небольшом прямоугольнике, имеющем четыре двери и подпирающего цилиндрический свод. Три из четырёх дверей были наглухо запечатаны - электронные замки и массивная стальная обшивка исключала всякую возможность несанкционированно проникнуть за них. Зато четвёртая дверь, состоявшая сплошь из обычного американского дуба, была гостеприимно приоткрыта, приглашая незваного путника окунутся в её секреты. Подобное обстоятельство сильно встревожило Джеймса - за свою более чем насыщенную жизнь, он понял одно: «Если всё идёт как по маслу - жди беды», на этот раз он также вооружился мудростью собственноручного приготовления.
Бессознательно его рука потянулась к вытянутой рации, но он прервал это бесполезное телодвижение в зародыше - смысл насильствовать электронику, когда он находится в зоне недосягаемости для рации, на глубине двадцати метров - или больше - метров? Принуждено сглотнув слюну, он, откинув сомнения, устремился вдаль сумрачного коридора.
Из любопытства ради, Фир решил ощупать камни наощупь, он внезапно осознал, что никакие это не каменные блоки, как подумал он сперва, а всего-навсего декоративная облицовка голой, должно быть, стены. Удивительно, но это ничтожное и, в сущности, абсолютно бесполезное открытие, вернуло ему некогда легендарное мужество, и он, храбро ощетинившись самосознанием важности своего дела, торжествующее продолжил свой подземный марш.
Со всех сторон мощный луч фонаря обрамляла непроницаемая тьма - казалось, она была настолько материальной, что протяни руку - и ты ощутишь холодную, склизкую субстанцию, мягко обтекающую твою ладонь со всех сторон. «Как будто пить можно, - отстранённо подумал про себя Фир, однако, проверить ощущения эмпирическим путём он не решился. - Мало ли что может приключится...», - настороженно отмахнулся он. Любимым писателем Джеймса Фира в детском возрасте был Вашингтон Ирвинг - отец-основатель американской литературы. Как он обожал это приятное витиеватое велеречие, искусно сопряжённое с превосходной и тонкой иронией. Особенно же его вдохновляли «американский» цикл рассказов писателя - что вполне понятно, - настолько он любил таинственную историю Рип ван Винкля, приключения злосчастного Икабота Крейна, можно судить по тому, что он до сих пор был в состоянии рассказать огромные куски рассказов наизусть ни разу не сбившись и не погрешив против истины. Конечно же, подобные литературные вкусы не могли безнаказанно отразится на его пылкой детской фантазии - безголовый гессенец намного лет стал его главным кошмаром, благодаря чему он редко покидал дом после наступления сумерек. Даже его мать пугала его в те моменты, когда он выходил из под контроля - явление весьма редком - не каким-нибудь тривиальным и пошлым Бугги-мэном, а суровым воином северной страны, сложившего свою голову от лихого пушечного ядра за многие тысяч миль от своей родной страны на заокеанской чужбине из-за воли на то его венценосного повелителя. Страх оказаться схваченным всадником без головы преследовал его долгие годы, вплоть до той памятной ночи, когда он выкрал бумаги из кабинета директора завода. С тех пор ночь и темнота стали его лучшими и вернейшими наперсницами, незамениными помощницами в самых сложных его авантюрах. Теперь же, когда он плавно шагал по погружённому во мрак подземному туннелю, его внутренности охватило то странное ощущение небезопасности, подобное тому, которое он некогда ощущал в детстве.