Первым изменения в Вере заметил Том, он видел, как ей тяжело стало подниматься, цвет кожи начал отдавать желтизной, и есть миссис Сван стала как птичка. Вера ссылалась на возраст и усталость, и поэтому Том несильно беспокоился, пока однажды Вера не смогла встать с постели. Ее комнату заливал мягкий солнечный свет, лучики игриво проникали сквозь шторы, щекоча лицо, но Вера будто бы этого не замечала.
Дочь замужем за прекрасным человек, у нее прекрасная внучка, у Веры была любимая работа и, самое главное, — он, человек, к которому она стремилась всю жизнь. Порой своей любовью, ревностью и подозрительностью она душила его, но Вера знала: все, что она делала, было во благо их чувств. Она сознательно скрывала свою болезнь. Она устала жить одна, ее высушенное горестями сердце давно стремилось к Фредерику. И теперь она оказалась в его теплых объятьях, зная, что вечность станет их последним пристанищем.
Том вышел всего лишь на пятнадцать минут, чтобы позвонить Елене и Джейсону. Когда он вернулся, то увидел Веру, замершую в расслабленной позе с широкой улыбкой на лице и плотно закрытыми глазами, словно она увидела кого-то или услышала знакомый голос. Ей было всего лишь пятьдесят семь лет, что еще больше напоминало, что их время уходит.
Веру похоронили рядом с Фредериком, теперь вечность стала их колыбелью. После его смерти она чувствовала чувство вины за свои мысли, за то, что хотела развестись с ним, за то, что ненавидела его, ненавидела его работу, ревновала. Она так и не смогла отпустить себя, не смогла, хоть и пыталась жить без него, старалась устроить жизнь Елене и чуть не задушила ее заботой и любовью. Теперь Веры не стало. Только тогда Елена очнулась, она решила, что нужно научить Анну говорить по-русски, а также и Бетти, ее подружку. Она поняла, что жизнь слишком быстротечна, чтобы все время думать о чем-то одном. В память о матери она должна сохранить частичку русской души в себе и в своей дочери, которая стала наполовину англичанкой по воле судьбы.
Глава 42
Я не способна на половинчатое чувство — мне это не свойственно. Привязанности мои необыкновенно сильны.
Джейн Остин. «Нортенгерское аббатство»
Июль—октябрь 1959.
Новости с Занзибара пришли скверные. Сначала позвонил Вильям, а потом уже Боми. Диана настояла на том, чтобы Виктор уехал на остров в Индийском океане повидать свою сестру, в надежде, что той станет лучше. После смерти Веры Виктору было немного страшно, неожиданная смерть подруги лишний раз напоминала, что их время уходили. Диана осталась в Лондоне, Элеонора снова металась между Гавром и столицей, поэтому первая посчитала: нужно оказывать поддержку дочери. Джордж тоже, по долгу службы, часто стал бывать заграницей, у Роберта появилось больше обязанностей в компании, и, конечно же, его присутствие в Лондоне было просто необходимо.
Виктор снова оказался на Занзибаре, в начале пребывания у него была надежда, что местная лихорадка отступит, но позже стало ясно, что надежды нет. Они с Вильямом стали уговаривать Марию вернуться в Лондон, возможно, лондонский воздух спас бы ее. Вильям попросил отставку, решив, что больше не вернется на государственную службу.
Мария вернулась в Лондон в июле, когда лето было в разгаре. Любимый город цвел, повсюду пестрели краски, а воздух напоминал о старых ощущениях, связанных с молодостью. Копоть после бомбежек сошла, и Лондон стал приобретать новые очертания, скидывая груз прошлых тягостных воспоминаний. Любимый город должен был ее вылечить, поначалу ей стало лучше, и Артур и Джейсон стали верить, что их подруга юности окончательно выздоровеет. Но Марии вновь стало хуже. За две недели она сгорела, как тоненький листок в сильном костре.
В августе 1959 года умерла Мария. Теперь больше незачем Виктору приезжать на Занзибар. Так он расстался с этим местом, забрав Вильяма с собой, еще не зная, что его друзья убегут от насилия и ужаса революции в Англию. Они обещали звонить друг другу и не терять связи, потому что их дети связаны. Фаррух и Бетти, они переплели их судьбы, не предполагая, что когда-нибудь молодые люди будут вместе без чьей-то либо помощи; эта будет самая красивая и самая грустная, волнующая и удивительная, о которой будут мечтать и которую будут ненавидеть — их любовь.
В жизни Лейтонов все было по-прежнему. Лейтоны наслаждались жизнью и своими успехами, их творческие неутомимые натуры подкреплялись личным счастьем, этот неспокойный дух двигал и гнал за новые горизонты. Что бы они ни делали: рисовали, или создавали, или считали деньги — все вызывало зависть, но вряд ли чья-то зависть могла остановить благородные порывы их душ. Для всех они стальные люди, но для себя — английские розы, такие же хрупкие и прекрасные, которые могут защищаться, но и под сильным ветром сломаться, и больше нет их красоты, она блекнет и меркнет, но на один миг она такова, какой не была никогда.
***
Руки коснулись твердых, неспелых лоз, которые поблескивали на солнце, выставляя черные бочки, пряча в тени прохладных листьях зеленые ягодки. Среди виноградника было очень прохладно: земля еще не прогрелась после вчерашнего дождя, — но из-за жара светила от нее исходил влажный травяной запах. Рабочие суетились на других рядах, где-то бродил Пьер, руководя процессом, ведь каждая лоза нуждалась в заботе и ласке, чтобы получить отменное вино, до которого Элеоноре не было дела. Небо над плантацией было прозрачным, но грусть от этого не рассеялась. Лето выдалось крайне скверным, погода не радовала, да и чересчур много грустных событий на одно лето.
Лишь со скандалом Нэлли смогла уехать из Франции, чтобы оказаться на похоронах Веры, а потом, когда Мария вернулась в Лондон, чтобы умереть. Эдит не понимала этого, да и могла ли понять, как семья для нее много значила, так уж научил их Виктор: всегда быть вместе и верить друг в друга. Нэлли давно ощущала себя чужой, все ее добрые намерения, сладкие мечты разбились вмиг, их не стало, как и ее прежней. Каждое утро в зеркале она видела на своем лице печать печали. Женщина разочаровалась в любви, мужчинах, себе. Мужчины сломали ее сильных дух, от той рыжеволосой девочки, подражающей Сайману, ничего не осталось, только грусть, сменяющаяся безразличием. На ночь она стала принимать успокоительное, чтобы спать спокойно или сносить приставания мужа. Обычно Элеонора лежала как деревянная кукла, равнодушная ко всем его потным телодвижениям. Онор бесился, старался вывести ее из этого состояния, но ничего не мог поделать. А поутру она выпивала чай, зная, что любая ночь не принесет своих плодов. Говорили, что все женщины из рода Лейтон немного ведьмы, но она осознавала всю свою ничтожность.
В Лондон Нэлли ездила для того, чтобы, как психотерапевт, получить таблеток для себя и забрать травы. Она решила наказать Онора, лишить их с Эдит наследника. Виктория давно не являлась ее дочерью, в два года девочка была несносной и высокомерной. Эдит лишила ее возможности носить титул Холстонов, сказав, что Виктория принадлежит только Дю Саллем. Это оскорбляло Элеонору, и она еще больше захотела окончательно вернуться домой.
Джордж уговаривал ее подать на развод и разделаться с Онором, но ее держал тот чертов контракт, который она, почти не читая, подписала с его семьей. Будь он проклят! Она стиснула кулаки, побрела домой, ощущая, как часто дышит, как загнанный в угол зверь. Онор был дома. Элеонора только расслабилась, порадовавшись, что он уехал в Париж, — и тут этот подлец снова вернулся, видно, надоели его проститутки. Нэлли вошла на террасу, Эдит с сыном о чем-то оживлено говорили.
— Алеонор, — Нэлли поджала губы, как же ее выводило из себя это произношение! — Мы поедем в Париж, к врачу.
— Я никуда не поеду, — просто ответила женщина, стараясь не смотреть на ненавистных родственников.
— Поедешь. Прошло два года, а ты не беременеешь, — ей захотелось рассмеяться.
— Я была беременна, но из-за твоей матери потеряла ребенка! — выпалила Нэлл, замечая, как возглас возмущения собирается сорваться к с языка.