– Не донесёте, ведь! Надо же, бабу прислали! Что, мужиков больше нету.
Бабушка берет инициативу в свои руки и говорит:
– Степаныч! Ну, ты же сам знаешь, как мужиков посылать, то масло постное забудут, то крупы.
А мне готовь потом с «таком». Ты же нас давно знаешь! Нако тебе гостинцев!
И бабушка передает ему узелок, пахнущий тестом и рыбой.
– Ну, Васильевна! Ну, как тебе отказать!
– Так и я тоже тебе говорю!
Мое внимание переключилось на тачку, которую наш артельный подогнал:
– А меня прокатишь?
– Куда без тебя!
Тут вмешивается бабушка:
– Нечего её такую здоровую таскать! Сама дойдет! Спасибо тебе, Степаныч! Прощевай до следующего захода!
Я было приготовилась возмутиться, меня же Петька – артельный, сам, согласился везти.
Да тут Степаныч вдруг говорит:
–Ты, Васильна, погоди. Девка-то, чай твоя внучка? Шустрая, молодец!
Степаныч подходит к каким-то коробкам, сворачивает из бумаги кулёчек и сыплет туда конфеты. Я начинаю понимать, что это дело неплохое. И двигаюсь к нему поближе?
– Ай хитрюга! Сообразила! На-ко тебе гостинцу от меня!
– Спасибо, дяденька!– я тушуюсь, стесняюсь, но желание посмотреть, что же там, пересиливает.
Я заглядываю внутрь кулька и разглядываю подарок, выбирая, с какой начать.
Тут я слышу голос бабушки:
–Верка, ты Петра-то угости тоже, а то ведь и ему охота.
– Да ладно, чего там, у малой отымать, Петька – артельный, восемнадцати лет отроду, строит из себя взрослого мужика.
– Степаныч! А и то, уж сыпни ты нам на всех, возьми уж пару тушенок назад! Чего она одна будет есть!
– Бабушка! Я не одна! Я всем дам!– я говорю искренне. В Сибири не поделиться – большой грех. И это мы впитали с детства.
– Дашь, дашь!– говорит бабушка, да давать-то на всех нечего.
– Ну ты, Васильна, секёшь, момент! Ладно, чёрт с Вами. Он берет большой лист обёрточной бумаги, сворачивает из него большой кулёк. Они идут с Петькой к коробкам, и Степаныч сыплет из каждой в кулёк. Я стою между ними, пытаясь чуть ли не влезть в кулек, от усердия всё разглядеть. Но вот кулек почти полный. Степаныч говорит:
– Ну, объегорили меня! Ну, Васильевна! Ну, шустра, лиса! И внучкой меня подманила!
– Степаныч, ты не серчай на нас, редко перепадает! Мальцы ведь совсем, после ремеслухи, да без отцов от войны.
– Да знаю я сам! Идите уж, а то с других буксиров придут, всем-то дать не смогу.
– Спасибо! Степаныч! – мы почти хором благодарим его и выкатываемся, поспешая за тачкой.
Степаныч смотрит нам вслед, подставив руку ко лбу, как козырёк:
– Эх! Васильна! Сама – то еще не бабка, а уже внучка – кобылка растет.
Петька катит тачку, не чуя под собой ног, я не посмела водрузиться на мешки. Ведь в одном из них лежал заветный кулек с конфетами:
– Васильна! Как без Вас ходить! И половину не дали бы, – радуется по взросло- детски Петька.
Мы сосём с Петькой конфеты, во рту становится сладко и радостно.
Ни одной конфеты я не помню, ни на вид, ни на вкус. Я помню ощущения, сладости, радости и полноты бытия и счастья.
Петька вертит тачку между машинами и кранами как заправский артельный. Мы долго пробираемся назад к нашему причалу.
И вот он причал. Причал-то наш, а нашего буксира нет. А стоит совсем другой, чужой и некрасивый.
Мы тормозим и начинаем вертеть головами. Я пугаюсь:
– Бабушка! А куда они ушли? Без нас!
Петька храбрится и степенным голосом вещает нам:
–Щас, найдём!
Тут подходит грузчик:
–Вы с буксира «Иван Кожедуб»? Они выгрузились, причал потребовался, и они пошли на грузовую эстакаду.
Петька храбрится:
–Ничего, Васильна! Домчимся!
Каким зрением я видела и запомнила этого, по-сути, еще мальчика, тащащего грубую деревянную тачку из тяжелых досок, на двух ржавых, скрипящих, не смазанных колесах. Колеса буксуют и не хотят перелазить через рельсы, паровозы свистят нам угрожающе. Мы уже втроем втаскиваем тачку со шпалы на шпалу. Но мы даже не понимаем, что мы устали.
Недаром говорят, своя ноша не тянет.
Мы предчувствуем, как удивим всех своей прытью и везением, и порадуем небывалым приварком.
Петьке еще предстоит путь назад. Бабке кашеварить для усталой команды ужин. А мне всё это записать в памяти моего сердца несмываемыми чернилами переживаний.
Впереди показалась мощная бетонная эстакада- причал. И где-то глубоко внизу рядом с ней качался на волнах наш буксир.
Качка, почти не заметная на обычных причалах, они были вровень с пароходами, проявлялась на этой ровной стене эстакады, как на проекторе.
В лучах закатного, хотя еще высокого солнца, наш буксир ходил вверх-вниз рядом с ровной гладью стены эстакады.