А пока, мы бежим с моим маленьким братом по продуваемой дамбе в безмолвии темного зимнего вечера, еще не тронутого плодами цивилизации в виде постоянного транспортного сообщения и дорожного освещения.
Вот и конец дамбы и одновременно начало нашего родного и такого любимого Затона.
Впереди лупцовка от мамки. Папкина защита, если он уже дома. Сытный ужин и шум в ушах на всю ночь от запомнившегося воя вьюги.
Впереди наш новый дом. Впереди наши с Вовкой новые победы и новые огорчения.
Впереди новая весна и новая навигация! И мы снова вместе с тобой, брат мой, Вовка!
Глава 17
Мой мир радужных брызг
Не спится!
В окне, в просвет между шторами, показалась полнющая луна. Сегодня моя ночь! Радость от встречи с этой неземной красавицей всегда приятно будоражит меня. Луна манит меня к себе. Я люблю полнолуние, как одно из немногого в этой жизни. Я верчусь, мечтая заснуть. И не могу оторвать глаз от посетившей меня давней, моей доброй, феи. Калейдоскоп моей памяти крутится сам по себе, мешая разные картинки, разных лет моей жизни.
Но в них обязательно светит яркая и добрая, завораживающая и увлекающая за собой фея. Луна!
Там, в мире этой волшебной феи Луны, там я не думаю о своих повседневных заботах.
Там мои радости не сменяются огорчениями.
Там еще нет невозвратных потерь.
Там я живу в моём особенном мире радужных брызг с моими друзьями плицами!
Радужный свет обволакивает меня, и я опять перевоплощаюсь, то в маленькую девочку, то в странное существо, выросшее из этой девочки, которое все называют моим именем и отчеством. И я могу всё! Смотреть на всех со стороны, подглядывать, и проникать в их нутро.
И я снова на своём посту. На своем капитанском мостике.
Кругом ночь, все дети спят. Раньше я боялась, что папа прогонит и меня спать, но потом поняла, что ему нравится нести вахту со мной.
И, когда я прихожу на мостик, папа просил вахтенного матроса выдать мне запасной овчинный тулуп.
Я укутываюсь в тулуп целиком и оттуда торчат только мои глаза.
Ти-и-хо. Большая луна, как живая, бежит за пароходом и освещает дорожку в реке. Тайга кругом стоит чёрная-пречёрная и молчаливая.
Мне очень интересно, почему это пароход идет так быстро, а луна не отстаёт и усыпляет всех и меня тоже. А спать совершенно невозможно, ведь капитанская вахта дело ответственное и ничего нельзя пропустить.
Бакена горят впереди, загадочно появляясь из водной глади. Я уже знаю, что их никак нельзя спутать. Тогда, того и гляди, зайдешь не в ту протоку и посадишь пароход на мель.
Я считаю бакена, а в разлитой кругом тишине, где-то далеко внизу колеса так ласково и усыпляюще бормочут:
– Плиц – плиц.
Как-то на стоянке я залезла в дверцу, ведущую к колесу. Колесо было из множества деревянных широких досок, нижние из них были в воде и светились оттуда жёлтым прозрачным цветом, а верхние доски уже подсыхали и последние капли воды срывались с них, падали в воду и тогда нижние на мгновенье исчезали под кругами воды и тут же показывались вновь.
Это несказанно завораживало меня. И я почти на всех стоянках часами просиживала на кромке борта внутри колеса, скрытая от всего мира этим волшебным колесом, пытаясь понять его тайну, и тихо радовалась, что колесо подружилось со мной.
Однажды мой друг – матрос, на вопрос, как зовут эти красивые доски у колеса, сказал:
– Плицы.
– А, это потому, что они разговаривают между собой, и каждый раз, входя в воду, говорят:
– Плиц!
Матрос почему-то засмеялся, а потом сказал:
– Вот скажу отцу, что ты сидишь здесь, попадет тебе!
Но я знала, что он мой друг и не выдаст меня. Да и сидеть здесь можно только на стоянке. А вот, когда пароход идет по реке, и плицы, стукаясь о воду, выбивают столько брызг, что кругом ничего не видно, тогда можно только стоять, вцепившись в дверцу, прижавшись к корпусу парохода.
Восторг и ужас вселялись в меня. Казалось, что мои любимые, такие мокрые на ходу, такие красивые, горящие янтарным светом, плицы проходят в своем движении совсем рядом с моим носом, обливая всю меня с головы до ног холодными, сверкающими, радужными брызгами.
Но это был не ужас страха. Это был ужас величия происходящего. Я стояла, боясь сорваться в мощный, сверкающий водоворот, понимая, чем это мне грозит, и не могла шевельнуться под больными ударами перламутровых струй. Я понимала, что мне не дойти по кромке бортика до дверцы из колеса, что я сорвусь. Ужас во мне и красота снаружи.
Мой экстрим заканчивался, когда мой верный рыцарь, друг-матрос восемнадцати годков, пошедший в первый рейс после ремеслухи, не найдя меня нигде, открывал на ходу дверцу, просовывал в неё голову, получая удары мощных брызг, пытаясь разглядеть меня, сквозь радужные фонтаны. По кромке борта, прижимаясь спиной к содрогающемуся корпусу парохода, он бесстрашно проходил полтора метра, отделяющие меня от спасения, подавал мне руку и мы начинали с ним двигаться к заветной дверце, вжимаясь спинами в корпус парохода, хлестаемые струями воды. Дойдя до дверцы, он, как истинный рыцарь проходил по кромке чуть дальше её, до тех пор, пока моя рука не вцеплялась в высокий бортик двери.