— Как это вам пришло в голову разыскать меня?
Вместо ответа он спросил:
— Вы одна живете? Совсем одна?
— Одна, — помедлив, ответила Марина Петровна. — А что?
В тот раз она ничего не рассказала ему о себе. Ему довелось узнать о ней спустя некоторое время, когда он уже привык бывать вечерами в маленькой комнатке старинной дачи, на Третьей лучевой просеке, в Сокольниках.
Она долго не соглашалась стать его женой.
— Мы с тобой ровесники, даже я немного постарше, это очень плохо, потому что женщины раньше стареют. Ты еще будешь молодой, а я старуха старухой.
Это было явное кокетство, потому что никто никогда не дал бы ей ее тридцати.
Маленький рост, миниатюрное, хрупкое сложение молодили ее, и она понимала, ей еще суждено в течение, долгих лет оставаться молодой.
Она уже была раньше замужем. Замужество оказалось неудачным.
— Мы с ним вместе учились в Первом медицинском, — рассказала Марина Петровна, — я в него влюбилась, как только увидела в самый первый раз.
— Неужели до того хорош был? — с усмешкой, скрывавшей невольную ревность, спросил Василий.
— Да нет, он был самый обычный, ничем ровным счетом не выделялся, но, понимаешь, это был мужчина, о котором я всегда мечтала.
— Какой же? — продолжал допытываться Василий.
— Умный, спокойный, с, юмором.
Она пристально посмотрела на Василия.
— Вот ты, например, в общем, не в моем вкусе, но…
Он засмеялся, хотя ему было вовсе не смешно, он даже слегка обиделся на нее, но не хотел, чтобы она поняла, что обидела его.
— Ты — хороший. У тебя душа чистая…
— Я жду «но», — заметил он.
Она поняла его.
— Но тебе, по-моему, не хватает чувства юмора. — Она поправилась: — Иногда не хватает.
— Ошибаешься, — возразил он. — С чувством юмора у меня дело обстоит хорошо.
— Если так, тогда порядок, — заключила Марина.
— У нас всегда будет порядок, — согласился Василий.
Он не скрывал от нее ничего, да и в сущности что было ему скрывать? Жизнь его была вся как на ладони, бесхитростная, ясная, открытая.
Ему хотелось знать о ней все, и она, похоже, не пыталась таиться от него. Сказала:
— Хочу быть справедливой до конца, потому скажу так: у нас поначалу все шло неплохо. По-моему, он любил меня.
— А ты? — спросил Василий.
— Обо мне и говорить нечего. Но потом началось.
— Что началось? — спросил он.
— Знаешь, — не сразу ответила она. — Бывают такие вот озарения, когда вдруг словно бы приподнимается перед тобой завеса, которая закрывает будущее и ты прозреваешь на миг. С тобой бывало так?
— Нет, никогда, — чистосердечно признался он.
— А со мною бывало. И, представь, не один раз. Особенно запомнился один случай. Ехали мы с ним в такси, были в гостях у какого-то его приятеля, едем обратно, смеемся, он обнял меня, стал целовать мои губы, глаза, волосы, воротник пальто. А шофер в это самое время повернулся, спросил:
— Вам; на Верхнюю или на Нижнюю Масловку?
И он мгновенно, как-то сразу же оторвался от меня, не помедлив ни на секунду, и стал пояснять очень спокойно, очень трезво и уравновешенно:
— На Верхнюю, вон туда, за обувной магазин, направо, параллельно трамвайной линии.
И опять стал целовать меня и опять оторвался на миг, сказал шоферу:
— Там кирпич, но вы не обращайте внимания, там все едут…
— Нет кирпича, — сказал шофер, и он обрадовался:
— Очень хорошо, стало быть, проедем без всяких там препятствий.
И снова принялся целовать меня, но я тут же оттолкнула его. До сих пор помню его удивленные глаза, как раз в тот самый момент мы проезжали мимо уличного фонаря, я сказала ему:
— Ты когда-нибудь все равно предашь меня… — Даже и теперь не пойму, почему я сказала так?
Несколько мгновений Марина молча глядела прямо перед собой, в одну точку, должно быть, вновь переживала то, что минуло и ушло навеки.
— Не пойму, — повторила она. — Как это я угадала тогда?..
Василий закурил, поискал глазами пепельницу, Марина пододвинула ему бронзовый стаканчик, попросила:
— Дай мне сигарету, вдруг тоже захотелось курить…
— Не надо, — сказал он. — Курить вредно, ты же врач, сама знаешь.
— Жить тоже вредно, от этого умирают…
Она закурила, неумело, по-женски держа сигарету в тонких, недлинных пальцах.
— В общем, у него был неплохой характер, — снова начала она. — Довольно покладистый не зануда, не придира, представь, он нисколько не обиделся на меня за эти мои слова, напротив, начал подшучивать надо мной, и в конце концов я позабыла о том, что сказала ему.