– Спасибо за компанию. Надеюсь, еще как-нибудь встретимся, – ответил он, вытаскивая свои старые ботинки и всовывая ей в руку рюкзак, словно за этим она руку и протянула. Небось решил, будто женщины, которые носят тюрбаны как «дань вере», не пожимают руку мужчине. И она побрела домой, размышляя, насколько же приятнее жить среди чужаков, не различая в их словах никакого подтекста. Не зная, к примеру, что «Надеюсь, еще как-нибудь встретимся» означает на самом деле «После этого разговора не имею особого желания видеть тебя снова».
Тетушка Насим, соседка, заменившая умершую бабушку – Аника и сейчас жила у нее, – позвонила сказать: она вовсе не хочет тревожить Нему, но Анику следовало бы проконтролировать. «Она стала так часто ночевать не дома, и я думала, она гостит у подруг, но только что я встретила Гиту, и та сказала, подруги тоже редко видят ее в последнее время».
Гита с Престон-роуд служила связующим звеном между семейной и университетской жизнью Аники. Она была на год старше близнецов, не ладила с новой своей мачехой и занимала комнату в общежитии, запасной ключ от которой отдала Анике, – сама Гита в общежитии почти не появлялась, переселившись к бойфренду, о чем, разумеется, старших не извещала.
Когда Аника повадилась ночевать в комнате Гиты, потому что засиживалась в библиотеке или тусовалась до закрытия метро, Нему это не порадовало. Столько парней в университете, о чьих родителях никто ничего не знает, а в отличие от Исмы Аника всегда привлекала взгляды парней, да и сама на них посматривала. И не только посматривала, но эту сторону своей жизни Аника всегда аккуратно прятала от сестры, чересчур, пожалуй, склонной к нотациям. Парвиз уговорил Исму относиться к этому спокойнее: если с Аникой что-то пойдет не так, уж он-то точно будет в курсе и обратится к Исме за помощью, чтобы поучить близняшку уму-разуму. Но нечего наживать себе бессонницу, воображая Анику, одинешеньку посреди холодного и безликого Лондона – она всегда отыщет кого-то, кто о ней позаботится. На людей неотразимо действовали сочетавшиеся в девушке противоположности, ее острый язык и вдумчивая доброта, серьезность и готовность к безудержному дурачеству, а еще способность к состраданию, притом что сама она отказывалась жалеть себя, брошенную отцом и в детстве утратившую мать («У меня есть ты и Пи, и этого достаточно»). Исма и Парвиз в любой группе держались с краю, чтобы никто не приставал с личными вопросами («А где ваш отец? Эти слухи о нем – неужели правда?»), но Аника умела устроиться в самом средоточии тусовки, обозначить границы и общаться, не допуская никого в запретную зону. Это искусство она каким-то образом освоила еще в детстве: стоило кому-то затронуть тему отца, и Аника обдавала дерзкого холодом, нестерпимым для каждого, кто привык к ее приветливому теплу, – допустивший такой промах спешил отступить и вознаграждался мгновенным возвращением той Аники, которую знал и любил. Но теперь и Парвиз превратился в запретную зону, огромную, Аника не (умеет втиснуть ее в дальний уголок своей жизни.
После разговора с тетушкой Насим Исма несколько раз попыталась дозвониться сестре, но та ответила, лишь когда в Лондоне уже настала ночь. Лампа на прикроватном столике освещала книгу на груди у Аники – комикс «Астерикс», любимый с детства, – но лицо оставалось вне этого круга света, в тени.
– Мигранты купили новую машину. БМВ. БМВ у нас на подъездной дорожке. Что дальше? Пони? Профессиональная плита? Прислуга?
Когда в дом, где все они выросли, въехали съемщики, сменили тюлевые занавески несомненно дорогими жалюзи (и почти никогда их не поднимали), Аника заявила, что впервые в жизни солидарна с соседями, возмущавшимися нашествием «мигрантов». Прозвище прилипло, сколько Исма ни билась.
– Удивительно, когда ты успела это заметить. Тетушка Насим говорит, она тебя почти не видит в последнее время. И твои университетские друзья тоже.
– Должно быть, я и впрямь дурно себя веду, если тетушка Насим вынуждена жаловаться, – откликнулась Аника.
– Она тревожится за тебя, вот и все.
– Знаю. Мне очень жаль. Я вовсе не хотела причинить ей беспокойство. И тебе тоже. Просто мне сейчас легче быть одной. Я начинаю понимать, почему ты всегда предпочитала одиночество.
– Скоро я приеду. Уже недалеко до весенних каникул. У нас будет по меньшей мере неделя.
Даже мысль о Лондоне угнетала, но Исма следила, чтобы голос не дрогнул.
– У тебя нет на это лишних денег, да ты и не захочешь снова проходить через допросы в аэропорту. А вдруг на этот раз тебя не выпустят? Или в Бостоне придерутся? Да и мне пора сдавать курсовую. Главным образом поэтому сейчас меня мало кто видит. Я работаю. Юристам приходится вкалывать в отличие от социологов, которые смотрят телик и называют это исследованием.