Доктор верен себе. И уверен в виновности Рэнди. Он всегда в ней был уверен, и теперь, пожалуй, даже чуточку рад тому обстоятельству, что все-таки не ошибался. Один из вариантов той самой горьковато-мрачной мазохистской радости по принципу: «А я предупреждал!» Может быть, ему действительно сейчас стало легче, когда случилось то самое страшное, в чем он был уверен с самого начала: ведь находиться в ожидании неминуемого ужаса гораздо тяжелее, особенно когда ничего не можешь поделать. А теперь самое страшное случилось, Рэнди действительно оказался предателем, сейчас в этом уверен не только доктор — и доктору можно слегка успокоиться.
Они все в этом уверены, им так проще. Ведь иначе окажется, что искать виновного надо среди по-настоящему своих. Что он до сих пор здесь, в усадьбе или даже доме и, может быть, готовится нанести следующий удар.
Они все уверены, что это не так. Они очень хотят быть в этом уверенными. Вот разве что Говард Крейн продолжает хмуриться и ненавязчиво так посматривать на всех присутствующих по очереди оценивающим профессиональным взглядом. Словно еще ничего для себя до конца так и не решил. Это хорошо, это дает надежду. У охранников паранойя в крови, ее даже профдеформацией не назвать. С ним обязательно надо будет поговорить. Потом. Наедине.
С Брауном тоже было бы идеально так — наедине. Жаль, не получится. Она тут вообще присутствует на птичьих правах, ее и не выгнали до сих пор лишь потому, что молчит и о себе лишний раз не напоминает.
А напомнить придется, когда они станут принимать решение о вызове спецподразделения и чистильщиков от «АванGARDа».
Пока вопрос поднимался лишь гипотетически и робко, но к этому все идет, ведь ребятки мистера офицера Лаврова зря рыли носом джунгли и проверяли заброшенные фермы и подозрительные сторожки, и усиленные проверки в единственном столичном космопорту тоже ничего не дали. Ни один корабль с подозрительными пассажирами или грузом Шир не покидал. Ни на одной близлежащей ферме или фабрике соков, ни в одном поселке лесорубов или сборщиков кукурузы не видели посторонних на флаере. Похитители как сквозь землю провалились, на связь так и не вышли и требований не предъявили.
Однако Браун сказал, что заплатит за детей.
За обоих детей, а не только за дочь…
Но он один, а их вон сколько, убежденных и убедительных. К тому же он не может быть так уж твердо уверен в том, что все они ошибаются, он ведь не видел Рэнди на ступеньках, не слышал слов о «братике понарошку». Ему просто хочется верить в то, что Рэнди хороший. И живой, а вовсе не бездумная кукла, притворявшаяся живым по чьему-то приказу. Ему тоже так легче.
Просто желание верить. И все. А на другой чаше весов — жизнь обожаемой дочери. И мнение всех вокруг. В том числе старого друга семьи. И начальника здешней полиции. И начальника собственной охраны. И…
Он уже колеблется, не случайно же так долго молчит. А раз уже колеблется — это начало конца. Для Рэнди. Слишком недолго Рэнди был его сыном, чтобы…
Они его переубедят. Особенно если Сандра поспешит со своим выступлением и будет изгнана, и не останется никого, кто бы смог им помешать… ну, хотя бы попытаться.
Нет уж.
Ждать.
И заговорить лишь тогда, когда остальные выдохнутся и устанут повторять свои аргументы снова и снова. Ждать и молчать. И следить за Брауном. Чтобы не дать тому заговорить первым. Он упрямый. И если что-нибудь решит и выскажет это решение вслух, то уже вряд ли передумает…
Писк сигнала межпланетной связи показался оглушительным, вздрогнула не только Сандра. Но первая мысль, от которой у нее сердце ухнуло в пятки (как?! все-таки успели проскочить?..), оказалась неверной: звонили не похитители. Мистеру Брауну пришли какие-то деловые бумаги. Застрекотал принтер на правом углу стола. Выплюнул несколько листков. Замолчал.
Брауна документы не заинтересовали — или же он отлично знал их содержание. С непроницаемым лицом взял верхний лист из накопителя и, не глядя, протянул его мистеру офицеру Лаврову, по-свойски рассевшемуся на углу стола, словно это был его кабинет.
Мистер офицер Лавров взял бумагу, чуть помедлив и с некоторым недоумением, но, только глянув на шапку, как-то нехорошо обрадовался и разулыбался, сразу перестав выглядеть милым и добродушным.