Неделя нахмурился. Последние слова Брюханова задели его за живую нитку. Брюханов, конечно прав. Отчасти. Но инерция спора не позволяла Неделе покинуть поле сражения с поднятыми вверх руками. Или, образно говоря, укладываться на лопатки. И он ввёл в бой конницу из засады.
– А что, собственно говоря, им остаётся делать? – сказал он красноречиво. – В наш век война не даёт права выбирать линию поведения. Дан приказ – изволь выполнять. А не то – под трибунал. Война есть война. Bellum omnium contra omnes. Мне как-то один юноша изрёк: мы не хотим войны, потому что боимся, что нас убьют. Вот вам и весь разговор. Он сказал это в шутку. Сегодня это называется юмором. Но по сути дела он прав.
– И всё же, уважаемый Александр Христофорович, нынешняя молодёжь мне глубоко симпатична. Мне бы эдак лет сорок скостить, я бы ха-ха-ха! засучил штаны и вприпрыжку за комсомолом. – Он проскрипел кроватью до-ре-ми-фасоль от душившего его восторга жизни.
– Какое там! – Неделя качнулся на кровати от разбиравшей его сердитости. Его кровать тоже проскрипела, но несколько на другой лад, нежели кровать Брюханова. Угадывались грозные мотивы Интернационала. – А чем вы, батенька, станете оправдывать повальное пьянство, распущенность, неуважение к женщине? Или так называемый школьный секс? Все эти коротенькие юбочки, голые поясницы, твисты, чарльстоны, рок-н-ролы. Нет уж, Всеволод Филиппович, вы меня не агитируйте. Я сыт по горло. Иду я как-то по Моховой. Впереди, передо мной, группа мальчиков. На вид вполне опрятных, домашних. И с ними девочки. Личики обворожительные. Воплощение невинности и скромности. И эта стайка воробышек дико хохочет. Я прислушался. И обомлел. У этих милых мальчиков каждое третье слово – отборный мат. А девочки, эти небесные ласточки, божественные создания, громко смеются. А некоторые из них – я пришёл в ужас – с наслаждением повторяют эти грязные слова. – Неделя сделал глубокий вдох и, казалось, забыл сделать выдох от охватившего его возмущения. Но в итоге всё же выдохнул. Но тихо, через надутые щёки, как из футбольной камеры. – Или вот вам ещё пример: вчерашняя безобразная драка. Здесь, на турбазе. Молодой человек мог остаться без глаза. Как это всё постыдно, омерзительно и глупо. Остаётся только воскликнуть: о времена, о нравы! O tempora, o mores!
– Да, но эта девушка… то есть этот юноша прав! Он заступился за женщину! За девушку, в конце концов! – воскликнул Брюханов, запутавшись в персоналиях. – Пусть она того не заслуживала, возможно, но он поступил благородно, по-рыцарски.
– Глупо. По-мальчишески.
– Называйте как угодно, но этот паренёк, его зовут, кажется, Порфирием, мне импонирует. Скромен, застенчив, увлечён фотографией. Производит хорошее впечатление вполне интеллигентного молодого человека. – Брюханов пожал плечами, от этого кровать его снова жалобно скрипнула, как бы подтверждая справедливость слов своего временного обладателя.
Неделя поморщился мелкими складками своего могучего Сократовского лба и вернул сплетённые пальцы рук под голову, капризно скрипнув недовольными пружинами кровати.
– Я удивляюсь вам, уважаемый Всеволод Филиппович! Вы, насколько мне известно, человек требовательный к себе и рассудительный. А вместе с тем позволяете себе так, я бы сказал, легкомысленно употреблять слово «интеллигентный». К сожалению, даже прискорбию, это понятие столь глубоко и кардинально изменило свой первоначальный смысл, что применяется нынче ко всем без разбору. Но от вас, Всеволод Филиппович, я этого не ожидал.
– Вот как! – промолвил Брюханов с затаённой обидой, приподымаясь на локтях. Пружины его кровати исполнили ноктюрн на флейте водосточных труб. Брови его подскочили и заняли хмурую позицию недоумения. – Кого же вы, Александр Христофорович, соблаговоляете называть интеллигентами? Это интересно. Мне хотелось бы узнать.
– Во-первых, договоримся сначала о понятиях, – проговорил Неделя, как будто читал лекцию студентам. – Знаете, чем учёный отличается от не учёного? Перед тем, как заняться препирательством, учёный должен дать точное определение понятию. Интеллигентность это одно, а интеллигенция – это другое. Понятия эти не адекватны. И не только в предметном плане. Я хочу сказать, что не каждый интеллигент, иными словами человек умственного труда, обладает интеллигентностью, то есть культурностью. Точнее воспитанностью. Я бы ввёл два понятия: интеллигент и интеллигентный человек. Хомо сапиенс разумный и хомо сапиенс воспитанный. Так вот. К интеллигентным людям я отношу наиболее высокоорганизованных представителей рода человеческого. Это ясно. В первую очередь, так сказать, для эталона, Бетховена и Ньютона. Да-да, не удивляйтесь. Я не случайно назвал Бетховена в одном ряду с Ньютоном. Именно Ньютон и Бетховен. Лично для меня это абсолютно ясно, как божий день. Высшее проявление человеческого духа есть две вещи: математика и музыка. Я бы даже сказал, что это. В известном смысле. Весьма родственные области. Я не знаю ни одного математика. Разумеется, настоящего, большого математика. Который не любил бы музыки. Я сам играю на рояле и на виолончели. И, знаете ли, довольно недурно. Мои родители поначалу думали, что я буду музыкантом.