– Интересно. Ну, а как же дальше? Ведь разделение труда – чем дальше, тем больше. Эдак мы, не дожидаясь создания электронных, сами превратимся в роботов. Что же получается? Вроде это противоречит диалектике. Где же эволюция?
– Нисколько. Если вы внимательно приглядитесь, то заметите, что. Мало-помалу возникает и крепнет новая сила: техническая и научная интеллигенция. Я бы назвал её технократией. Эти люди обладают новейшими достижениями во всех областях знаний. Зреет новый качественный рывок. Кибернетические устройства в недалёком будущем. Так будут внедрены в нашу повседневную жизнь, что человечество, наконец, избавится. От множества однообразных примитивных процессов. В таких производствах, как. Машиностроение, сельское хозяйство, добыча полезных ископаемых. Упростится вся эта нынешняя громоздкая бухгалтерия, система планирования и учёта. Высвободится колоссальная творческая энергия. Это, в свою очередь, вызовет приток свежих творческих сил в науку. Развитие будет происходить по экспоненте, в геометрической прогрессии. Даже в современном, примитивном человеке. Заложена огромная творческая способность. Наша задача её высвободить. Это будет, если хотите, технологическая революция. Вот тогда-то и наступит в жизни человечества этап, который именуется сейчас коммунизмом. Где же тут противоречие? Я не вижу.
Неделя переложил затекшие от умственного напряжения ноги и случайно бросил взгляд на верхний трёхлинейный угол комнаты, где тусклый свет лампочки, горевшей вполнакала, слабо освещал красивую паутину. В её центре сидел паук. В детстве, в русских деревнях, таких называли «косиножка». Мухи впали в зимнюю спячку. Паук терпеливо ждал весны.
– Посмотрите, Всеволод Филиппович, какое изумительное совершенство природы! – сказал Неделя.
– Что это ещё за технократия такая? – Спросил Брюханов, не обратив внимания на паука.
– Возьмите хотя бы пресловутый спор физиков и лириков, на котором делают себе карьеру прохвосты журналисты. Физики – это и есть технократы. Спор, конечно, пустяшный, не стоит выеденного яйца. И никто, из уважающих себя людей, к нему не относится всерьёз. Просто технократы в шутливой форме вырабатывают свою платформу. Им необходимо осмыслить свою позицию для принятия решений.
Кто-то заглянул в комнату, сказал: «Ой, простите! Кажется, я опять попал не туда». И с ожесточением захлопнул дверь. В пятнадцатую палату проник тухловатый запах квашеной капусты. Неделя, сморщившись, потянул носом воздух и произнёс недовольно:
– Фу-у! Опять эта вонючая капуста.
Брюханов поскрипел кроватью, пытаясь поймать мотив марсельезы:
– Значит, по-вашему, уважаемый Александр Христофорович, всё едино? Что у нас, что у них – за бугром? Чепуха! Известное заблуждение всех учёных точных наук. Они всегда думали, что только наука способна создать рай на земле. Наука наукой, но нельзя забывать общественные отношения. Только при урегулированных человеческих отношениях возможно то, о чём вы говорите. Между прочим, это чистейший интеллектуализм. Рано, рано, Александр Христофорович, сбрасывать со счетов волю и чуства.
– А разве, уважаемый Всеволод Филиппович, марксизм отрицает создание коммунистического общества на всей земле?
– Да, но не путём технологической революции, как вы её называете, а путём социального переустройства, – согласно возразил Брюханов, покашляв и проглотив мокроту, не решаясь её сплюнуть.
Неделя задрал штанину и громко почесал ногу. Где голеностоп.
– Скажите, Александр Христофорович, а вы сами кто – технократ?
Неделя хитро взглянул на Брюханова своими вишнёвыми глазками и засмеялся весело и озорно:
– Возможно.
– Вот что интересно, – раздумчиво проговорил Брюханов, – я много раз замечал, что человека не устраивают общепринятые категории, пусть даже они будут тысячу раз правильными. Всякий раз человек самонадеянно тщится создать своё представление о мире. По-видимому, считает, что лучше заново открыть Америку, чем принять её существование на веру.
– Это всё интеллигенты, – усмехнулся Неделя. – Это они, наивные, придумали веру, чтобы объяснить то, чего объяснить они не могут. Вместо веры должно быть знание.
– Вот, например, – продолжал Брюханов, не слушая Неделю, – существует закон планомерного и пропорционального развития народного хозяйства, доказана постепенность перехода от развитого социализма к коммунистическому обществу. Так нет. Всё это не устраивает технократов. Вы создали собственную концепцию о технологической революции. Что это? Кокетство, оригинальничание, нигилизм?
– Помилуйте, Всеволод Филиппович! – сделал удивление Неделя. – Причём здесь кокетство? Человек творческая натура. Каждый хочет быть участником во всём. Оригинальничание – это лишь сознательный, но чаще бессознательный, стихийный протест против омассовления. Никому не хочется быть быдлом. Даже у Левича, смею предположить, есть какой-нибудь свой небольшой протестик. Правда, все эти протесты и протестики обречены на провал. Это неизбежно, ибо закон есть закон. Dura lex, sed lex.