– Интересно, а где же в этой жизни место для любви, для красоты, для женщины, в конце концов?
– Если вы, уважаемый Всеволод Филиппович, имеете в виду нагорную проповедь. И являетесь приверженцем сомнительной максимы «возлюби ближнего своего, как самого себя». То я вам на это попробую возразить. Нынешнему гомо сапиенсу проще возлюбить Владимира Ильича, Иосифа Виссарионовича, Якова Михайловича, Феликса Эдмундовича или Лазаря Моисеевича, чем собственную жену и даже собственных чад. Вы, вероятно, знаете этот известный парадокс. Любое слово теряет своё значение, смысл, если его произносить вслух энное число раз подряд. Истину нельзя навязывать. Её нужно преподносить исподволь, как в искусстве.
– Вы любите искусство? – недоверчиво спросил Брюханов.
– Я вижу, Всеволод Филиппович, вам не терпится обвинить меня ещё и в отрицании искусства. На это раз у вас ничего не выйдет. Хотя отрицание необходимая для нас вещь. Мы разучились отрицать. Да, я люблю искусство. И в первую очередь музыку. Только не оперу. Оперу я не люблю. Это профанация. Люблю поэзию, как вы уже изволили убедиться. Прозу не люблю. Болтовня. И потом всё так длинно, нудно. Люблю балет. Очень люблю. Обожаю Прокофьева. А вы?
– Я тоже люблю. Однако так тонко, как вы, я в искусстве не разбираюсь. У вас, надо полагать, изысканный вкус.
– Благодарю вас. Вы мне льстите. В плане философском я рассматриваю искусство несколько шире, нежели принято обыкновенно понимать. Искусство, по-моему, это не только музыка, живопись, поэзия и так далее. Это лишь некоторые частные формы. Искусство – это всё прекрасное, созданное искусственным путём. Причём прекрасное в своём роде. В своей, если так можно выразиться, системе координат. Прекрасным может быть, например, мост, теорема, дом, симфония, лыжи. Я бы сказал так: прекрасное это равновесная система, в которой все составляющие её части взаимно уравновешены. Гармония – это и есть равновесие. Вы меня понимаете? Когда нет ничего лишнего. Антитеза искусству является естество. Это то, что создано природой. В системе представлений зоолога лягушка тоже может быть прекрасной, хотя для многих простых людей она отвратительна.
– Скажите, Александр Христфорович, вы думаете о смерти?
– О смерти? – переспросил Неделя, выражая крайнее удивление учащённым скрипом кровати. – Ещё чего не хватало! Чего о ней думать? Она сама придёт, когда наступит срок. Раньше думал, в молодости. А потом я представил себе, что лет, скажем, через сто на земле не останется никого, кто теперь живёт вместе со мной на этом шарике. И часто портит мне настроение. Ужасно много дураков. И сразу стало как-то легче. Я осознал себя в большой и весёлой компании. На миру и смерть красна. Однако я твёрдо придерживаюсь правила: Memento mori! Нам надо торопиться.
– Всё-таки удивительное дело! – сказал Брюханов, не скрывая раздражения. – До чего люди точных наук назойливо пытаются объяснить всё, буквально всё. Даже искусство, эта «езда в незнаемое», не может оградить себя от их грубого посягательства.
– Мы такие, – усмехнулся Неделя. – Ну, ладно, Всеволод, Филиппович, – прибавил он, поднимаясь с кровати. – На сегодня, пожалуй, достаточно. Мы с вами неплохо поупражнялись в умственной эквилибристике. Иногда полезно облечь чепуху в наукообразную форму. Пора бриться.
– Так это всё были шутки? – произнёс растерянно и разочарованно Брюханов. – Признаться, я так и думал. Скажите, уважаемый Александр Христофорович, когда вы бываете настоящим?
Но Неделя не успел ничего ответить, потому что в этот момент, погас тусклый свет, и в пятнадцатую палату вползла холодная темнота. Вслед за нею устремился с каждой минутой увеличивающийся мороз. За стеной, в коридоре, послышался топот ног, смех, визг и крики: «Авария! Авария!» А кто-то вообще прокричал несуразное: «Вот тебе, бабуся, и Юрьев день!»
X
Ей показалось, что под полом скребутся мыши. Света капризно топнула ногой – тихий скрежет прекратился. Но через минуту снова возобновился. Теперь он возник гораздо выше пола – кто-то явно царапался в дверь. «Ах! – догадалась Света. – Какая я набитая дура. Это не мыши, это режиссёр припёрся и царапает ногтями дверное полотно. Это у него такая миленькая шутка. Вместо того, чтобы просто постучать в дверь костяшкой пальца».